Связь времен

Потомки обитателей тургеневских мест

Несколько лет тому назад появилась у меня идея найти хоть какие-то сведения о потомках персонажей знаменитых тургеневских рассказов. Хорошо известно, что героями произведений писателя, нередко, становились обитатели сел и деревень, расположенных неподалеку от его имения Спасское, которое было расположено недалеко от Мценска. Я наивно рассчитывал, что, может, кто-то еще что-то знает или слышал об этих людях, хотя бы их потомки в третьем или четвертом поколении. И они живут еще где-то на Орловщине.

Ведь иногда появлялись в прессе отдельные публикации с гипотезами о том, что жили где-то неподалеку от тургеневской усадьбы люди, которые очень были похожи на персонажей произведений Ивана Сергеевича Тургенева. И будто бы он был хорошо с ними знаком. Или слышал о них от своих соседей помещиков.

Потому я со своими вопросами обращался к работникам музея заповедника Спасское-Лутовиново и к сотрудникам литературного музея в Орле. Но увы. Этой темой уже давно никто не интересуется. Много времени прошло и много воды утекло с тех пор.

Если что и слышали об этом старожилы музейного дела, то они давно на пенсии, а иных уж нет. Академическая наука по этому поводу тоже оставила весьма скудные сведения. И некоторые тургеневеды даже предполагают, что в самой этой теме мало сохранилось конкретных сведений. Вот и появлялись ничем неподтвержденные предположения и даже легенды. Побывал я во многих тургеневских местах, пообщался с разными людьми, живущими там и мало что узнал нового. Это, конечно, огорчает. Но что поделаешь, время жестоко стирает из памяти ныне живущих следы прошлого. Ведь еще до меня этими историями интересовались многие известные журналисты и музейные работники.

Когда я уже почти совсем перестал углубляться в эту тему, я познакомился с мценским краеведом Яковом Стромским. По профессии он специалист в области лесного хозяйства и даже работал лесником в местах, где расположено тургеневское имение. В цикле подкастов под названием «Спасские зарисовки» я рассказал о том, как Яков Стромский восстановил знаменитый колодец Бирюка и установил памятную доску в том месте, где находился когда-то дом помещика Протасова, о котором Тургенев написал в рассказе «Степной король лир».

Колодец Бирюка неподалеку от тургеневской усадьбы.

Мне тогда Яков Стромский прислал видеоролик о том, как они устанавливали и открывали эту памятную деревянную доску. На этом видео я обратил внимание на одного из присутствующих гостей, принимавших участие в открытии этого памятного знака. Чувствовалось в нем что-то особенное. Был он непохож на других своей манерой держаться и говорить. Была в нем какая-то основательность, уверенность в себе, взвешенность его рассуждений.

Такие люди, мне кажется, были в очень далеком прошлом. Может, во времена Тургенева. И они тогда во всех своих делах старались рассчитывать в основном  на себя, на свои силы и на поддержку тех, кто жил рядом. Ждать помощи откуда-то со стороны им редко приходилось.

Яков Стромский сказал мне, что это один из потомков рода Овсяниковых, живших в давние времена в деревеньке Голоплеки, находившейся всего в четырех километрах от тургеневской усадьбы. Звать его Иван Рыков. У него там, в бывших Голоплеках, находится дом. А неподалеку даже сохранился дом, в котором жил когда-то со своей семьей однодворец Овсяников. Это о нем Иван Сергеевич Тургенев поведал нам в одноименном рассказе из «Записок охотника».

Я поехал туда, в бывшие Голоплеки. На велосипеде. И заблудился. Хотя от Спасского всего-то четыре километра, правда, по бездорожью. А еще проблема в том, что по пути даже спросить не у кого. Какое-то безлюдье кругом. А тех, кого встречал, ничего не знали о Голоплеках. Нет там такой деревни. И названия такого никто не припоминает. Ну, просто парадокс какой-то. Голоплеки есть, но называются они теперь как-то по-другому.

Дорога в Голоплеки от Спасского.

Все же я нашел эти Голоплеки. Там ждал меня Иван Рыков. Из-за того, что мне пришлось блуждать по окрестностям, времени у нас оказалось меньше, чем я рассчитывал. И все же я пообщался с ним, а потом он помог мне добраться до электрички, чтобы я успел вернуться в Орел.

Он впервые рассказал мне о Людмиле Ивановой, которая работала в музее в Спасском-Лутовиново. И даже поселилась неподалеку, чтобы побольше узнать об истории села Голоплеки и о ее жителях, в основном потомках рода Овсяниковых. Обо всем об этом она написала в книге, которая называется «Деревня, которой нет». Благодаря этому я понял, почему я не мог сразу найти Голоплеки. С этого же начался и мой разговор с Иваном Рыковым.

Однодворец Иван Рыков рядом со своим домом в Голоплеках.

Людмила Иванова работала научным сотрудником Государственного мемориального и природного музея-заповедника Ивана Сергеевича Тургенева «Спасское-Лутовиново». Она даже жила какое-то время рядом с Голоплеками, собирала материал о потомках тургеневского однодворца Овсяникова. Оказалось, что некоторые из них жили тогда и в деревнях неподалеку от Спасского.

Дом Ивана Рыкова в Голоплеках.

В книге Людмилы Ивановой «Деревня, которой нет» содержатся факты, не известные даже некоторым тургеневедам. Это помогает нам по-новому посмотреть на то, как складывались взаимоотношения Тургенева со своими крестьянами в пореформенное и послереформенное время.

Да, Тургенев был «барином» — до мозга костей. Но это не помешало ему сохранить в себе подлинную любовь к человеку, исключающую насилие и унижение. И мы видим «не только Тургенева-писателя, но и Тургенева-хозяина, владельца усадьбы, хозяина гуманного, просвещенного, глубоко озабоченного судьбой своих крестьян и дворовых, в каждом из которых он привык видеть не раба и «холопа», а личность, неповторимую индивидуальность, всегда озаренную светом поэзии и высокой духовности» — сказано во вступительной статье к книге Людмилы Ивановой «Деревня, которой нет».

Кстати, таким и воспринимали писателя его крестьяне. Ровно также отзывается о Тургеневе и потомок рода Овсянниковых – Иван Рыков. Его тоже можно в полной мере отнести к современным однодворцам.

Но кто же такие однодворцы? Откуда пошло такое название? Вот что пишет об этом в своей статье известный тургеневед Николай Чернов, которая называется «Однодворцы в московском пограничье».

«Кроме как у Тургенева, об однодворцах в художественной литературе что-нибудь существенного не найдешь, — читаем в статье Николая Чернова. — Разве что у стародавних авторов, давно забытых. Да в узкоспециальных исторических трудах. Мудрый, знающий себе цену тургеневский однодворец Лука Петрович Овсяников, из «Записок охотника», истинно народный тип, какого ни одному художнику не придумать.

Дом Овсяниковых в Голоплеках.

Его надо было увидеть и даже понаблюдать. И не одного, а целый слой россиян, живших в московском пограничье. Никто из знатоков Тургенева и поныне не сомневается, что у Лутовиновых были такие соседи. На окраине Спасского-Лутовинова еще цела, нежилая теперь, деревня Голоплеки. Там издавна обитали, да и теперь еще встречаются Овсянниковы, из прежних однодворцев. Некогда — хлебопашцы, извозчики, содержатели постоялых дворов, мелкие чиновники. Недавно об этом поселении издана хорошая книжка Людмилы Ивановой «Деревня, которой нет».

Зажиточные однодворцы иногда нанимали себе работников и жили с ними «одним двором». Иные небезуспешно домогались через службу дворянского звания. В былые времена они именовались по-разному: «дети боярские», государственные, «четвертные» крестьяне. Этот слой формировался в течение почти трехсот лет. Коренными жителями края считались служилые люди, помещенные в опустевшем пограничье в XV-XVII веках для охраны путей, ведущих с юга к Москве. Это — казаки, стрельцы, пушкари, засечные сторожа и другие, кто послан, перемещен из тульских, калужских, рязанских и прочих уездов. «Дети боярские» считались привилегированным разрядом воинов. Их верстали, как тогда говорилось, «по отечеству», «испомещали на земле», то есть давали надел, который сохранялся за ними в нескольких поколениях, но иногда — лишь до окончания службы.

Отсюда и название — помещики, которое позднее осталось только за дворянами-вотчинниками. Многие из нынешних орловцев и туляков ведут свой род от этих вооруженных «пограничников», о чем свидетельствуют их быт, язык, прозвания, образ жизни. В тот лихой период они имели возможность, и даже были вынуждены, «селить за свой двор» безземельных пришлых людей, бобылей и разного рода «бездомовников», чтобы обрабатывать землю. Но «укрепить» за хозяином их не дозволялось, хотя бы тот в конечном итоге и получал юридическое право владеть крепостными душами, как это случилось с тургеневским однодворцем Овсяниковым.

История каждого населенного пункта в ряде уездов края начинается с выяснения: однодворческая или барская деревня. Правду сказать, однородных селений почти не было. Зачастую в них жили вместе и однодворцы, и владельческие крестьяне. Из бумаг времен Екатерины II можно извлечь, например, почти весь набор бытующих ныне родовых прозваний: Стрельниковы, Теряевы, Уваровы, Рыбины, Бухтияровы, Псаревы, Клевцовы, Агеевы. Список можно продолжить.

Всего в Орловской губернии в 1830-х годах проживало около 150 тысяч однодворцев. Различие между ними и владельческими крестьянами было не только правовое и имущественное. Каждая из этих групп имела бытовые, хозяйственные, этнографические и даже диалектно-языковые различия. В результате реформ Петра I отпала надобность содержать военно-земледельческий слой крестьян в центральной России. Часть служилых людей вошла в состав дворянства. Но большинство по бедности и измельчанию наделов, либо по нежеланию нести службу (что было обязательно для дворян) причислены к податному сословию и получило наименование однодворцев, или государственных крестьян.

В тургеневских местах однодворцы слыли домовитыми, аккуратными, одевались чисто и не без форса. Двор строили укромно, любили высокие плетни и каменные заборы. Крепостной мужик, напротив, строился кое-как, все у него в хозяйстве было настежь, на обзор прохожему. «Цуканы» более неприхотливы в пище: пироги одного-единственного типа, мясо без затей — кусками, овсяной кисель, редька, полба, а позднее — картошка. Полба — почти забытая теперь пшеница-спельта, иначе — примитивная пшеница. Ее выращивали начиная с каменного века, а в наши места она попала более двух тысячелетий назад, по-видимому, из южной Германии. Помните, как у Пушкина: «…есть велел вареную полбу…». – читаем в статье Николая Чернова, который дальше пишет.

«Однодворческие женщины, в отличие от крепостных соседок, хорошо готовили. Стол у них, хотя и небогатый, но разнообразный. Есть такие забытые кушанья, которые можно пробовать только в однодворческих семьях. Например, саломать. Это род сладковатого теста, в некотором роде кашица из проращенного и перемолотого зерна, пожиже размазни.

Известный литературный критик Василий Петрович Боткин как-то вместе с Афанасием Афанасиевичем Фетом проезжал по деревням Ливенского уезда, до речки Тим, где у Фета была мельница. Боткин с восторгом писал потом Ивану Сергеевичу Тургеневу: «Не могу не сказать о женщинах, или точнее — одеждах их. Говорят, что однодворческие женщины давно одеваются так, а именно: рубашки с высоким воротом, вроде мужской, с широкими, к концу суживающими рукавами; юбка красная и широкая, обшитая черной или синей каймой, плотно охватывает стан. Грациознее и провакантнее этой одежды трудно выдумать, особенно на молодых девушках».

Между барскими крестьянами и однодворцами у нас издавна существует взаимная ревность и соперничество. Эта «полемика» существовала издавна. Дочерей однодворцы не любили отдавать за бывших крепостных: дескать, лежебоки, ни деревца около дома, а окна вечно без стекол, затыкаются подушками. Природный цукан со своей стороны укорял однодворца: и хитер-то он, и скуп, склонен к барышничеству. Но то и другое, конечно, в значительной степени преувеличивалось.

Семья однодворца Петра Тихоновича Овсяникова, 1917 год.

Незадолго до 1917 года однодворцы в наших местах оказались в более трудном положении. Барские крестьяне имели хоть какой-то общинный надел. А однодворцы так раздробились, что у иных семей остался лишь клок огорода. Хаты на усадьбах лепили одну к другой. Обеднели настолько, что появился «отхожий промысел»: ездили на юг побираться, просить «на погорелое». Молодежь отправлялась в города на заработки. Мои земляки, городецкие, хуторлимовские, кутузовские мужики Малоархангельского уезда через одного работали на Донбассе, по преимуществу на шахтах. Не раз приходилось встречать Рыбиных и Карловых где-нибудь на Алтае, или в Томске. И всегда выяснялось: отец, или дед, выходец из Орловской губернии». Писал об однодворцах известный тургеневед Николай Чернов.

О книге Людмилы Ивановой «Деревня, которой нет», как я сказал выше, я впервые услышал от Ивана Рыкова, когда приехал к нему в Голоплеки. Иван Владимирович был хорошо с ней знаком. Чуть позже, благодаря ему, я тоже познакомился с ней. Правда, общались мы только по телефону. В то время бушевал ковид, и она не очень хорошо себя чувствовала.

Книга Людмилы Ивановой «Деревня, которой нет».

Я нашел в библиотеке ее книгу и затем прочел ее. Из нее я узнал, что, Людмила Николаевна первый раз Голоплеки, как и я, тоже нашла не сразу. Отсюда и название ее книги. А вот как она сам об этом пишет:

«Это было в 1985 году… Из Спасского-Лутовинова в Голоплеки к Овсяниковым мы ушли однажды на рассвете.

Жаркое солнце, яркие цветущие поля, показавшееся за горбатой линией горизонта сочными зелеными верхушками деревьев село, — все это помогало нашему сознанию воспринимать заповедную землю. Дорога, оставив слева гречишное поле, привела нас прямо в деревню. Перед длинным красного кирпича деревенским одноэтажным домом мы увидели старушку, которая из водоразборной колонки набирала в эмалированное ведро воду. Подошли к ней, поздоровались, уточнили: Голоплеки ли это? Ответ ее вызвал у нас недоумение: оказалось, мы пришли не в Голоплеки, а в какие-то Черемушки… Переглянулись удивленно, так как шли, не сомневаясь, твердо уверенные в правильности избранного пути. Уходя из Спасского, на всякий случай взяли с собой и карту тургеневского заповедника; там вообще не было деревни с названием Черемушки.

Поэтому решили уточнить.

— Бабушка, Овсяниковы здесь живут? — снова обратились к старушке.

— Живут-живут… вон сидит Овсяников, — кивнула она головой на ближайший дом.

Возле кирпичного домика, по размеру гораздо меньшего того, который попался нам на глаза первоначально, на скамейке у входа на веранду сидел пожилой мужчина и смотрел куда-то вдаль, в одну точку. Мы подошли к нему. Появление посторонних, однако, не вывело его из задумчивости.

— Добрый день, — поздоровались мы с ним.

— Здравствуйте, — приветливо ответил Овсяников, чуть повернув к нам голову, но не меняя направления взгляда.

— Так вы — Овсяников?

— Овсяников.

— А соседи ваши, — указали мы на длинный дом, — тоже Овсяниковы? (…)

— Когда мы шли сюда, то думали, что идем в Голоплеки, а оказалось, что это Черемушки какие-то?

— Голоплеки, Голоплеки это, не сомневайтесь. Переименовали недавно. Уж сельсовет теперь и в документах пишет: «Деревня Черемушки Русинского сельсовета Чернского района Тульской области…»

Обойдя всю деревню и полюбовавшись ее красотами, мы покидали Голоплеки, унося с собою массу новых впечатлений и горький упрек… Кому? Как же и когда случилось, что эту живописную деревеньку так безжалостно уничтожили, сменив ей, еще живой, ее исконное, увековеченное массой исторических документов и гением великого писателя название? Как практически найти ее теперь, знаменитую еще и тем, что стала она когда-то одним из первых русских поселений на южной границе нашего государства? Ведь почитатели великого писательского таланта Ивана Тургенева знают, что есть на чернской земле в Тульской области дорогая и близкая нам, неоднократно описанная в произведениях великого писателя деревенька с древним названием Голоплеки! Нельзя же в связи с ликвидацией этого названия, с его исчезновением обратиться сегодня ко всему читающему миру, ко всем, кто знаком и любит творчество Ивана Тургенева, с таким предупреждением: «Не ездите сюда! Не тратьте своего драгоценного времени, сил и средств, не ищите тургеневских Голоплек! Вы все равно их на чернской земле не найдете — их нет. На том месте, где они еще недавно были, теперь деревня с другим названием — Черемушки, ставшим штампом в наши дни, которое сплошь и рядом присваивают новым городским районам и кварталам…».

Если я скажу, что людям, пришедшим по следам героев великого писателя на эту землю поклониться ей и таланту Ивана Сергеевича Тургенева, было обидно за происходящее здесь — это не совсем верно: мы испытали от увиденного и услышанного горечь и боль… И подумали: плох тот, кто не помнит своего родства, кто рвет нити, связывающие его с землей, на которой выросли лучшие представители русского народа, сумевшие благодаря своему особому дару запечатлеть ее в своих произведениях, читаемых сегодня во всем мире.» Заканчивает такими словами свою книгу и рассказ о Голоплеках Людмила Иванова.

Позволю себе прочитать еще несколько фрагментов из книги Людмилы Ивановой «Деревня, которой нет».

«Иван Сергеевич Тургенев хорошо знал не только Голоплеки, но и ее жителей поименно, — пишет Людмила Николаевна — это были, наряду с однодворцами, крестьяне, перешедшие по наследству после смерти матери к Тургеневу. Это и о них писал (он) Семену Венгерову 19 июня 1874 года: «Когда же матушка скончалась в 1850 году, я немедленно отпустил всех дворовых на волю, пожелавших крестьян перевел на оброк, всячески содействовал успеху полного освобождения, при выкупе везде уступил пятую часть — и в главном имении ничего не взял за усадебную землю, что составляло крупную сумму» — конец цитаты.

Эта деревенька, внешне ничем не приметная, имеет свою давнюю и славную историю, — читаем дальше в книге. — В XVI веке по ее земле проходила южная граница Московского государства. С тех пор и осели здесь служилые люди, определившие судьбу России, защитив ее от набегов полчищ крымских татар. К XVII веку попытки захвата этих земель прекратились.

Большая часть служилых людей засечных черт, получившая землю за свою службу, не имела крестьян, не получала совсем или получала незначительное денежное и хлебное жалованье. Главным источником, обеспечивавшим несение службы и их существование, была обработка полученной земельной дачи силами их семей»

«Жили такие семьи сами по себе, каждая семья одним своим двором. Поэтому их стали называть однодворцами. Многие были бедны. Иван Сергеевич Тургенев в рассказе «Однодворец Овсяников» по этому поводу говорит, что его герой Лука Петрович Овсяников «был исключением из общего правила, хоть и не слыл за богача. Жил он один с своей женой в уютном, опрятном домике, прислугу держал небольшую, одевал людей своих по-русски и называл работниками. Они же у него и землю пахали».

Семьи однодворцев со временем росли, наделы дробились и зачастую становились мизерными. Поэтому неудивительно, что фактическое положение однодворцев со временем все более приближалось к положению государственных крестьян. Об этом в том же рассказе Иван Тургенев пишет так:

«Говоря вообще, у нас до сих пор однодворца трудно отличить от мужика: хозяйство у него едва ли не хуже мужицкого, телята не выходят из гречихи, лошади чуть живы, упряжь веревочная…». Превращаясь в крестьян, однодворцы все же сохраняли специфические права и черты, отличные от других категорий русского крестьянства.

По мере укрепления самодержавия в России сословие однодворцев становится ненужным в прежнем своем качестве и его поместные права и привилегии постепенно аннулируются. Земли их становятся центром притяжения крупного дворянства и боярства, а в судьбах однодворцев происходят значительные перемены. Постепенно разгул дворянства по причине их безнаказанности со стороны правительства достигает своего апогея: земли однодворцев расхищаются в конце концов открыто.

Судьбы однодворцев тургеневских мест тесным образом связаны с именами предков писателя: его матери Варвары Петровны Лутовиновой, деда Петра Ивановича, а также двоюродного деда Алексея Ивановича Лутовиновых. Фамилии местных однодворцев упоминаются в их документах неоднократно.

Из семейных преданий, легенд, бытовавших на родине Ивана Тургенева, из рассказов современников писателя, несомненно, выявляется: он знал об отношении своих предков к местным однодворцам. Устами своего героя Луки Петровича Овсяникова автор «Записок охотника» и рассказал об этом читателям:

«Нас и теперь, — говорит Овсяников, — другие господа притесняют; но без этого обойтись, видно, нельзя. Перемелется — мука будет <…>. А хоть бы, например, опять-таки скажу про вашего дедушку. Властный был человек! Обижал нашего брата. Да вот вы, может, знаете — да как вам своей земли не знать, — клин-то, что идет от Чаплыгина к Малинину?.. Он у вас под овсом теперь… Ну, ведь он наш, — весь как есть наш. Ваш дедушка у нас его отнял; выехал верхом, показал рукой, говорит: «Мое владенье» — и завладел. Отец-то мой, покойник (царство ему небесное!), человек был справедливый, горячий был тоже человек, не вытерпел, — да и кому охота свое добро терять? — и в суд просьбу подал. Да один подал, другие-то не пошли — побоялись. Вот вашему дедушке и донесли, что Петр Овсяников, мол, на вас жалуется: землю, вишь, отнять изволили… Дедушка ваш к нам тотчас и прислал своего ловчего Бауша с командой <…>. Что ж?.. Привели его к вашему дому да под окнами и высекли. А ваш-то дедушка стоит на балконе да посматривает; а бабушка под окном сидит и тоже глядит. Отец мой кричит: «Матушка, Марья Васильевна, заступитесь, пощадите хоть вы!». А она только знай приподнимается да поглядывает. Вот и взяли с отца слово отступиться от земли и благодарить еще велели, что живого отпустили. Так она и осталась за вами. Подите-ка, спросите у ваших мужиков, как мол, эта земля прозывается? Дубовщиной она прозывается, потому что дубьем отнята…».

Нижний пруд в Голоплеках.

Уже к концу XVII века однодворцы платили подушную подать, несли рекрутскую и другие повинности и испытывали все последствия неполноправия, — читаем дальше в книге Людмилы Ивановой. — Позднее оно переросло в полное бесправие в связи с ростом безобразного произвола соседей-дворян. Это-то, по-видимому, и имел в виду Овсяников, произнося в конце своего рассказа о самоуправстве Петра Ивановича Лутовинова фразу: «Так вот от этого и нельзя нам, маленьким людям, очень-то жалеть о старых порядках».

Доведенные до отчаяния однодворцы посылают на рассмотрение созванной правительством в 1767—1768 годах Уложенной комиссии свои жалобы. В них они пишут о притеснениях, бесчинствах, издевательствах помещиков, о стяжательстве и заведомых проволочках должностных лиц всех рангов и чинов царской администрации.

Однодворец, обиженный помещиком, вступает в тяжбу с ним, почти, наверное, зная, что шансов на успех у него практически нет. Что кроется за этим его поступком? На что все-таки рассчитывает он, затевая тяжбу с сильным мира сего, находящимся под опекой правительства и того самого закона, к защите которого он, Петр Овсяников, и обращается в надежде поддержать свое человеческое достоинство и защитить имущественные права? Что имеет он в арсенале своих прав и достоинств?

Но прежде, чем ответить на ряд вопросов, возникших в результате анализа образа тургеневского героя и его необычных поступков, обратимся вновь к произведению Ивана Сергеевича Тургенева. Из рассказа следует, что уже в конце XVIII века практически ничем не защищенные однодворцы не могли тягаться с помещиками за свое место в обществе. Но тем не менее они продолжали сохранять свое человеческое достоинство, понимание жизни, уровень развития, высокую культуру, а главное — они, конечно, чувствовали себя представителями великого народа. А по своему интеллектуальному уровню продолжали оставаться выше крестьян. Но постоянный труд на земле, их приверженность ей и свойственные людям земли духовные устремления породнили однодворцев с крестьянством. И они, ранее имея определенные права и привилегии, пытались этим призрачным прошлым защитить свое право на землю, то есть те небольшие клочки, доставшиеся им от отцов и дедов, на которые постоянно посягали соседние богатые помещики. Зачастую добывая утерянные бумаги, выправляя копии с документов предков, однодворцы вольно или невольно подтверждали в процессе этих тяжб свои права и тем самым доказывали истинное свое происхождение.

Именно так случилось и с родом однодворцев Овсяниковых из Голоплек. Обнаруженные в Государственном архиве Орловской области материалы рассказывают о том, что этот род действительно имел ранее более весомые права и привилегии, нежели в описываемое Тургеневым время. Вероятно, документы эти утрачены однажды и какое-то время не подтверждались поколениями предков. А сами Овсяниковы из Голоплек были доведены к середине XVIII века до такого состояния, что оказались в подушном однодворческом окладе наряду с крепостными крестьянами соседних помещиков. И немудрено, что последние обращались с однодворцами как со своей собственностью.

Доведенные до отчаяния Овсяниковы из Голоплек в последней четверти XVIII века действительно затеяли ходатайство с тем, чтобы защитить себя и оградить будущие поколения своих потомков от посягательств на их права кого бы то ни было. О том, как все это происходило, рассказали протоколы Орловского депутатского дворянского собрания за последнюю четверть XVIII века и первую четверть XIX века, публикуемые (в книге) впервые. Благодаря этой ценной архивной находке мы имеем возможность подробно познакомиться с представителями рода Овсяниковых из деревни Голоплеки Чернского района Тульской области: с их именами и занятиями на протяжении веков, чаяниями и надеждами, с историей рода однодворцев Овсяниковых. А вместе с тем, возможно, проникнем глубже в замысел писателя, уделившего в своем творчестве так много внимания седой старине (этих мест).

…В конце XVIII века однодворцы Овсяниковы из Голоплек пытаются вернуть своему роду потомственное дворянское звание, но первая попытка их оказывается безрезультатной. Однако следующие (их) доказательства были более вескими, о чем свидетельствуют Алфавитный журнал и последующие протоколы Орловского депутатского дворянского собрания…».

Людмила Иванова в своей книге ««Родине поклонитесь» По следам героев Ивана Сергеевича Тургенева» пишет: если предположить, что события и образы героев рассказа «Однодворец Овсяников» взяты Тургеневым из жизни, то работу над ним «Иван Тургенев начал в 1847 году. Как свидетельствуют приведенные выше судебные дела 1779—1782 годов, прототипом главного героя рассказа могло послужить писателю реальное лицо. Из произведения же узнаем, что в то время, когда Тургенев общался с Овсяниковым, последнему было уже около 70 лет. А события, о которых со слов Овсяникова рассказывает автор, происходили еще тогда, когда Лука Петрович Овсяников был ребенком. Так, в сцене увода его отца для экзекуции в соседнее село Овсяников говорит: «Я тогда был мальчишка маленький, босиком за ними побежал…». Следовательно, события эти могли иметь место примерно в 80-х годах» XVIII столетия.

В 1825 году, когда Овсяниковы из Голоплек вернули свое потомственное дворянство и были занесены в шестую часть дворянской родословной книги, то есть доказали принадлежность свою к именитому дворянству, Луке Петровичу Овсянчкову могло быть около 50 лет. А это был примерно возраст отца Бориса Антоновича — Антона Клементьевича Овсяникова из Голоплек, а возможно, брата его либо другого Овсяникова из этой деревни: из числа «21 души мужеска пола», вернувших в 1825 году потомственное дворянство.»

«В Голоплеках и теперь живут Овсяниковы, возможно, потомки тех самых лиц, черты которых передал своему герою Луке Петровичу Овсяникову Иван Сергеевич Тургенев», — считает автор книг о тургеневских местах Людмила Иванова.

Иван Рыков на своем приусадебном огороде в Голоплеках.

Иван Тургенев. 1874 год. Фотография Карла Бергамаско.

Лука Петрович

Свой первый рассказ из «Записок охотника» Тургенев опубликовал в 1847 году. К этому времени он уже не рассчитывал стать писателем, так как некоторые его попытки на этом поприще оказались безуспешными. А вот после публикации рассказа «Хорь и Калиныч» Тургенев решил написать уже целый цикл очерков. И это выглядело уже весьма впечатляюще для того времени. Жизнь крепостных крестьян, помещичьей прислуги, одиноко бредущих по дорогам скитальцев и бедняков, одним словом, обычных простолюдинов из российской глубинки была явлена миру очень просто и доходчиво. А еще и с помощью ярких выразительных средств высокой литературы.

Собственно, про охоту в этом цикле повествуется не так уж и много. Главное в нем, это люди, с которыми встречается или знаком автор. В основном они живут неподалеку или в тех местах, которые стали притягательными для самого охотника.

При этом, сила образов, выразительность характеров, драматизм жизненных ситуаций многих персонажей этих тургеневских историй поднимается, порой, до уровня шекспировских трагедий. Потому, может быть, «Записки охотника» были переведены на несколько европейских языков еще при жизни Тургенева.

Многие тогда предлагали «интеллигенции» искать образец подлинно национальных чувств и мыслей среди простонародья. Тургенев же относится к простым людям и крестьянам немного по-другому. Для него «простой народ» являлся органической частью всего русского общества и истории страны в целом.

Неожиданным для литературы того времени и даже немного удивительным было то, что тургеневских крестьян волновали те же проблемы, что и образованных людей. Уже в рассказе «Хорь и Калиныч» простые мужики вдруг всерьез задумываются об отношениях между Западом и Россией. Они размышляют о конфликте сословий, а еще в рассказе мы замечаем в их действиях некоторую связь с петровскими реформами.

Тургенев не призывает восхищаться крестьянами или презирать их. Он предлагает научиться их понимать. Не воспринимать как образец для подражания или наоборот считать их забитыми, жалкими, безграмотными. А принимать их такими, как они есть, как обычных людей, обладающих своеобразным языком и собственной культурой. Тургенев в «Записках охотника» описывает простых русских мужиков с такими качествами, о которых никому до этого не приходило даже в голову в них заметить или, хотя бы, представить. Это было весьма необычно не только для отечественной прозы, а и для зарубежной.

Сам же охотник в «Записках» мало что-то делает, он в основном наблюдает за происходящим. Потому он часто спит или притворяется спящим. Благодаря этому он становится свидетелем происходящих вокруг него событий. Например, подслушивает ночной разговор мальчиков, которые стерегут табун лошадей в рассказе «Бежин луг».

На самом деле Тургенев, как и многие его современники, увлекался охотой. И хотя он хорошо разбирался во многих деталях этого необычного занятия, все же здесь он больше выступает как рассказчик. Известно же, что охотники, как правило, являются хорошими рассказчиками. И любят в узком кругу порадовать друзей разными забавными историями, которые с ними случались во время охоты. А тут охотник из «Записок» доносит до читателя свои истории ровно также, как писатель Тургенев. Вышло так, что охотник и писатель стали нераздельны и органично близки. Получилось так, что тургеневский охотник стал для читателя его времени, интересующегося литературой и выписывающего толстые журналы, вполне достойным собеседником.

А еще этот тургеневский охотник запросто находит общий язык с крестьянами, со странными помещиками, с их дворовыми, которые вряд ли проявляют глубокий интерес к серьезной литературе. И все же у него получается интересный разговор с замкнутым Хорем или молчаливым героем рассказа «Бирюк». Охота для автора цикла рассказов является не только способом найти дичь, а и обнаружить таких людей, с которыми интересно поговорить или понаблюдать за ними.

Так выходит, что тургеневский охотник является, пожалуй, единственным просвещенным человеком среди героев его рассказов, в западном смысле этих слов. И все же он легко находит общий язык с обитателями русской провинции. А в то время образованным людям очень непросто жилось в российской глубинке. Об этом мы тоже узнаем из «Записок охотника».

Например, людям, разбирающимся, в немецкой философии (это была своеобразная визитная карточка московских студентов, в том числе молодого Тургенева), в российской провинции было не место. Мы узнаем, что многим образованным героям рассказов Тургенева нелегко было уживаться с обитателями российской глубинки. Они, в основном, чувствовали себя там лишними и были обречены на страдание и полное непонимания их взглядов со стороны этого провинциального общества.

Считается, что «Записки охотника» отражают в основном жизнь «простого народа». Это не совсем так: там есть много героев, которые представляют и другие сословия, например, помещиков и дворян. При этом далеко не всегда просто провести границы между простолюдинами, крестьянами и теми, кто стоит немного выше их. Вот однодворец Овсяников. К какой категории его отнести? Вроде бы он близок к крестьянам, но он, по существу, к ним не относится. Или вот бедные помещики. Некоторые из них живут также бедно, как и их крестьяне. Но они все равно являются помещиками и обладают иными правами, нежели их крепостные. Но при этом не все из них обладают такой духовной привлекательностью, как некоторые их крестьяне. И тут на первый план выступает не принадлежность к какому-либо сословию, а, скорее, их культурный, духовный потенциал. Мы воочию замечаем здесь культурные различия. Они становятся важнее, нежели сословная принадлежность.

И еще. Это, пожалуй, самое важное. В своих воспоминаниях Тургенев отмечал, что главной темой его рассказов было крепостничество: «Я не мог дышать одним воздухом, оставаться рядом с тем, что я возненавидел; для этого у меня, вероятно, недоставало надлежащей выдержки, твердости характера. Мне необходимо нужно было удалиться от моего врага затем, чтобы из самой моей дали сильнее напасть на него. В моих глазах враг этот имел определенный образ, носил известное имя: враг этот был — крепостное право. Под этим именем я собрал и сосредоточил все, против чего я решился бороться до конца, с чем я поклялся никогда не примиряться… – и дальше Тургенев пишет. — «Записки охотника», эти, в свое время новые, впоследствии далеко опереженные этюды, были написаны мною за границей; некоторые из них — в тяжелые минуты раздумья о том: вернуться ли мне на родину, или нет?»

«Известно, что Тургенев много …внимания в свое время уделил крестьянам Голоплек, перешедшим к нему по наследству. Одним из первых в России он предложил им землю в аренду еще задолго до официальной отмены крепостного права, а затем, сделав всевозможные уступки, помог выкупить арендованную землю, и голоплекские крестьяне одними из первых в России стали самостоятельно вести хозяйство…»

Иван Тургенев

ОДНОДВОРЕЦ ОВСЯНИКОВ

Представьте себе, любезные читатели, человека полного, высокого, лет семидесяти, с лицом, напоминающим несколько лицо Крылова, с ясным и умным взором под нависшей бровью, с важной осанкой, мерной речью, медлительной походкой: вот вам Овсяников. Носил он просторный синий сюртук с длинными рукавами, застегнутый доверху, шелковый лиловый платок на шее, ярко вычищенные сапоги с кистями и вообще с виду походил на зажиточного купца. Руки у него были прекрасные, мягкие и белые, он часто в течение разговора брался за пуговицы своего сюртука. Овсяников своею важностью и неподвижностью, смышленостью и ленью, своим прямодушием и упорством напоминал мне русских бояр допетровских времен… Ферязь бы к нему пристала. Это был один из последних людей старого века. Все соседи его чрезвычайно уважали и почитали за честь знаться с ним. Его братья, однодворцы, только что не молились на него, шапки перед ним издали ломали, гордились им.

Говоря вообще, у нас до сих пор однодворца трудно отличить от мужика: хозяйство у него едва ли не хуже мужицкого, телята не выходят из гречихи, лошади чуть живы, упряжь веревочная. Овсяников был исключением из общего правила, хоть и не слыл за богача. Жил он один с своей женой в уютном, опрятном домике, прислугу держал небольшую, одевал людей своих по-русски и называл работниками. Они же у него и землю пахали. Он и себя не выдавал за дворянина, не прикидывался помещиком, никогда, как говорится, «не забывался», не по первому приглашению садился и при входе нового гостя непременно поднимался с места, но с таким достоинством, с такой величавой приветливостью, что гость невольно ему кланялся пониже.

Однодворец Овсяников (рисунок И. С. Тургенева).

Овсяников придерживался старинных обычаев не из суеверия (душа в нем была довольно свободная), а по привычке. Он, например, не любил рессорных экипажей, потому что не находил их покойными, и разъезжал либо в беговых дрожках, либо в небольшой красивой тележке с кожаной подушкой, и сам правил своим добрым гнедым рысаком. (Он держал одних гнедых лошадей.) Кучер, молодой краснощекий парень, остриженный в скобку, в синеватом армяке и низкой бараньей шапке, подпоясанный ремнем, почтительно сидел с ним рядом.

Овсяников всегда спал после обеда, ходил в баню по субботам, читал одни духовные книги (причем с важностью надевал на нос круглые серебряные очки), вставал и ложился рано. Бороду, однако же, он брил и волосы носил по-немецки. Гостей он принимал весьма ласково и радушно, но не кланялся им в пояс, не суетился, не потчевал их всяким сушеньем и соленьем.

«Жена! — говорил он медленно, не вставая с места и слегка повернув к ней голову. — Принеси господам чего-нибудь полакомиться».

Он почитал за грех продавать хлеб — божий дар, и в 40-м году, во время всеобщего голода и страшной дороговизны, роздал окрестным помещикам и мужикам весь свой запас; они ему на следующий год с благодарностью взнесли свой долг натурой.

К Овсяникову часто прибегали соседи с просьбой рассудить, помирить их и почти всегда покорялись его приговору, слушались его совета. Многие, по его милости, окончательно размежевались… Но после двух или трех сшибок с помещицами он объявил, что отказывается от всякого посредничества между особами женского пола. Терпеть он не мог поспешности, тревожной торопливости, бабьей болтовни и «суеты».

Раз как-то у него дом загорелся. Работник впопыхах вбежал к нему с криком: «Пожар! пожар!» — «Ну, чего же ты кричишь? — спокойно сказал Овсяников. — Подай мне шапку и костыль…» Он сам любил выезжать лошадей. Однажды рьяный битюк^_ помчал его под гору к оврагу. «Ну, полно, полно, жеребенок малолетний, — убьешься», — добродушно замечал ему Овсяников и через мгновенье полетел в овраг вместе с беговыми дрожками, мальчиком, сидевшим сзади, и лошадью. К счастью, на дне оврага грудами лежал песок. Никто не ушибся, один битюк вывихнул себе ногу. «Ну вот, видишь, — продолжал спокойным голосом Овсяников, поднимаясь с земли, — я тебе говорил».

И жену он сыскал по себе. Татьяна Ильинична Овсяникова была женщина высокого росту, важная и молчаливая, вечно повязанная коричневым шелковым платком. От нее веяло холодом, хотя не только никто не жаловался на ее строгость, но, напротив, многие бедняки называли ее матушкой и благодетельницей. Правильные черты лица, большие темные глаза, тонкие губы и теперь еще свидетельствовали о некогда знаменитой ее красоте. Детей у Овсяникова не было.

Я с ним познакомился, как уже известно читателю, у Радилова и дня через два поехал к нему. Я застал его дома. Он сидел в больших кожаных креслах и читал четьи-минеи. Серая кошка мурлыкала у него на плече. Он меня принял, по-своему обыкновенью, ласково и величаво. Мы пустились в разговор.

Лука Петрович.

— А скажите-ка, Лука Петрович, правду, — сказал я между прочим, — ведь прежде, в ваше-то время, лучше было?

— Иное точно лучше было, скажу вам, — возразил Овсяников, — спокойнее мы жили; довольства больше было, точно… А всё-таки теперь лучше; а вашим деткам еще лучше будет, бог даст.

— А я так ожидал, Лука Петрович, что вы мне старое время хвалить станете.

— Нет, старого времени мне особенно хвалить не из чего. Вот хоть бы, примером сказать, вы помещик теперь, такой же помещик, как ваш покойный дедушка, а уж власти вам такой не будет! Да и вы сами не такой человек. Нас и теперь другие господа притесняют; но без этого обойтись, видно, нельзя. Перемелется — авось мука будет. Нет, уж я теперь не увижу, чего в молодости насмотрелся.

— А чего бы, например?

— А хоть бы, например, опять-таки скажу про вашего дедушку. Властный был человек! Обижал нашего брата. Ведь вот вы, может, знаете, — да как вам своей земли не знать, — клин-то, что идет от Чаплыгина к Малинину?.. Он у вас под овсом теперь… Ну, ведь он наш, — весь как есть наш. Ваш дедушка у нас его отнял; выехал верхом, показал рукой, говорит: «Мое владенье» — и завладел. Отец-то мой, покойник (царство ему небесное!), человек был справедливый, горячий был тоже человек, не вытерпел, — да и кому охота свое доброе терять? — и в суд просьбу подал. Да один подал, другие-то не пошли — побоялись. Вот вашему дедушке и донесли, что Петр Овсяников, мол, на вас жалуется: землю, вишь, отнять изволили… Дедушка ваш к нам тотчас и прислал своего ловчего Бауша с командой… Вот и взяли моего отца и в вашу вотчину повели. Я тогда был мальчишка маленький, босиком за ними побежал. Что ж?.. Привели его к вашему дому да под окнами и высекли. А ваш-то дедушка стоит на балконе да посматривает; а бабушка под окном сидит и тоже глядит. Отец мой кричит: «Матушка, Марья Васильевна, заступитесь, пощадите хоть вы!» А она только знай приподнимается да поглядывает. Вот и взяли с отца слово отступиться от земли и благодарить еще велели, что живого отпустили. Так она и осталась за вами. Подите-ка, спросите у своих мужиков: как, мол, эта земля прозывается? Дубовщиной она прозывается, потому что дубьем отнята. Так вот от этого и нельзя нам, маленьким людям, очень-то жалеть о старых порядках.

Я не знал, что отвечать Овсяникову, и не смел взглянуть ему в лицо.

— А то другой сосед у нас в те поры завелся, Комов, Степан Никтополионыч. Замучил было отца совсем: не мытьем, так катаньем. Пьяный был человек и любил угощать, и как подопьет да скажет по-французски «се бон», да облизнется — хоть святых вон неси! По всем соседям шлет просить пожаловать. Тройки так у него наготове и стояли; а не поедешь — тотчас сам нагрянет… И такой странный был человек! В «тверёзом» виде не лгал; а как выпьет — и начнет рассказывать, что у него в Питере три дома на Фонтанке: один красный с одной трубой, другой — желтый с двумя трубами, а третий — синий без труб, — и три сына (а он и женат-то не бывал): один в инфантерии, другой в кавалерии, третий сам по себе… И говорит, что в каждом доме живет у него по сыну, что к старшему ездят адмиралы, ко второму — генералы, а к младшему — всё англичане! Вот и поднимется и говорит: «За здравие моего старшего сына, он у меня самый почтительный!» — и заплачет. И беда, коли кто отказываться станет. «Застрелю! говорит, и хоронить не позволю!..» А то вскочит и закричит: «Пляши, народ божий, на свою потеху и мое утешение!» Ну, ты и пляши, хоть умирай, а пляши. Девок своих крепостных вовсе замучил. Бывало, всю ночь как есть, до утра хором поют, и какая выше голосом забирает, той и награда. А станут уставать — голову на руки положит и загорюет: «Ох, сирота я сиротливая! Покидают меня, голубчика!» Конюха тотчас девок и приободрят. Отец-то мой ему и полюбись: что прикажешь делать? Ведь чуть в гроб отца моего не вогнал, и точно вогнал бы, да сам, спасибо, умер: с голубятни в пьяном виде свалился… Так вот какие у нас соседушки бывали!

— Как времена-то изменились! — заметил я.

— Да, да, — подтвердил Овсяников. — Ну, и то сказать: в старые-то годы дворяне живали пышнее. Уж нечего и говорить про вельмож: я в Москве на них насмотрелся. Говорят, они и там перевелись теперь.

— Вы были в Москве?

— Был, давно, очень давно. Мне вот теперь семьдесят третий год пошел, а в Москву я ездил на шестнадцатом году.

Овсяников вздохнул.

— Кого ж вы там видали?

— А многих вельмож видел, и всяк их видел; жили открыто, на славу и удивление. Только до покойного графа Алексея Григорьевича Орлова-Чесменского не доходил ни один. Алексея-то Григорьевича я видал часто; дядя мой у него дворецким служил. Изволил граф жить у Калужских ворот, на Шаболовке. Вот был вельможа! Такой осанки, такого привета милостивого вообразить невозможно и рассказать нельзя. Рост один чего стоил, сила, взгляд! Пока не знаешь его, не войдешь к нему — боишься точно, робеешь; а войдешь — словно солнышко тебя пригреет, и весь повеселеешь. Каждого человека до своей особы допускал и до всего охотник был. На бегу сам правил и со всяким гонялся; и никогда не обгонит сразу, не обидит, не оборвет, а разве под самый конец переедет; и такой ласковый — противника утешит, коня его похвалит. Голубей-турманов держал первейшего сорта. Выйдет, бывало, на двор, сядет в кресла и прикажет голубков поднять; а кругом, на крышах, люди стоят с ружьями против ястребов. К ногам графа большой серебряный таз поставят с водой; он и смотрит в воду на голубков. Убогие, нищие сотнями на его хлебе живали… и сколько денег он передавал! А рассердится — словно гром прогремит. Страху много, а плакаться не на что: смотришь — уж и улыбается. Пир задаст — Москву споит!.. И ведь умница был какой! Ведь турку-то он побил. Бороться тоже любил; силачей к нему из Тулы возили, из Харькова, из Тамбова, отовсюду. Кого поборет — наградит; а коли кто его поборет — задарит вовсе и в губы поцелует… А то, в бытность мою в Москве, затеял садку такую, какой на Руси не бывало: всех как есть охотников со всего царства к себе в гости пригласил и день назначил, и три месяца сроку дал. Вот и собрались. Навезли собак, егерей — ну, войско наехало, как есть войско! Сперва попировали как следует, а там и отправились за заставу. Народу сбежалось тьма-тьмущая!.. И что вы думаете?.. Ведь вашего дедушки собака всех обскакала.

— Не Миловидка ли? — спросил я.

— Миловидка, Миловидка… Вот граф его и начал упрашивать: «Продай мне, дескать, твою собаку: возьми что хочешь». — «Нет, граф, говорит, я не купец: тряпицы ненужной не продам, а из чести хоть жену готов уступить, только не Миловидку… Скорее себя самого в полон отдам». И Алексей Григорьевич его похвалил: «Люблю», — говорит. Дедушка-то ваш ее назад в карете повез; а как умерла Миловидка, с музыкой в саду ее похоронил — псицу похоронил и камень с надписью над псицей поставил.

— Ведь вот Алексей Григорьевич не обижал же никого, — заметил я.

— Да оно всегда так бывает: кто сам мелко плавает, тот и задирает.

— А что за человек был этот Бауш? — спросил я после некоторого молчания.

— Как же это вы про Миловидку слыхали, а про Бауша нет?.. Это был главный ловчий и доезжачий вашего дедушки. Дедушка-то ваш его любил не меньше Миловидки. Отчаянный был человек, и что бы ваш дед ни приказал — мигом исполнит, хоть на нож полезет… И как порскал — так стон в лесу, бывало, и стоит. А то вдруг заупрямится, слезет с коня и ляжет… И как только перестали собаки слышать его голос — кончено! Горячий след бросят, не погонят ни за какие благи. И-их, ваш дедушка рассердится! «Жив быть не хочу, коли не повешу бездельника! Наизнанку антихриста выворочу! Пятки душегубцу сквозь горло протащу!» А кончится тем, что пошлет узнать, чего ему надобно, отчего не порскает? И Бауш в таких случаях обыкновенно потребует вина, выпьет, поднимется и загогочет опять на славу.

— Вы, кажется, также любите охоту, Лука Петрович?

— Любил бы… точно, — не теперь: теперь моя пора прошла — а в молодых годах… да знаете, неловко, по причине звания. За дворянами нашему брату не приходится тянуться. Точно: и из нашего сословия иной, пьющий и неспособный, бывало, присоседится к господам… да что за радость! Только себя срамит. Дадут ему лошадь дрянную, спотыкливую; то и дело шапку с него наземь бросают; арапником, будто по лошади, по нем задевают; а он всё смейся да других смеши. Нет, скажу вам: чем мельче звание, тем строже себя держи, а то как раз себя замараешь.

— Да, — продолжал Овсяников со вздохом, — много воды утекло с тех пор, как я на свете живу: времена подошли другие. Особенно в дворянах вижу я перемену большую. Мелкопоместные — все либо на службе побывали, либо на месте не сидят; а что покрупней — тех и узнать нельзя. Насмотрелся я на них, на крупных-то, вот по случаю размежевания. И должен я вам сказать: сердце радуется, на них глядя: обходительны, вежливы. Только вот что мне удивительно: всем наукам они научились, говорят так складно, что душа умиляется, а дела-то настоящего не смыслят, даже собственной пользы не чувствуют: их же крепостной человек, приказчик, гнет их куда хочет, словно дугу. Ведь вот вы, может, знаете Королева, Александра Владимирыча, — чем не дворянин? Собой красавец, богат, в университетах обучался, кажись, и за границей побывал, говорит плавно, скромно, всем нам руки жмет. Знаете?.. Ну, так слушайте. На прошлой неделе съехались мы в Березовку, по приглашению посредника, Никифора Ильича. И говорит нам посредник, Никифор Ильич: «Надо, господа, размежеваться; это срам, наш участок ото всех других отстал: приступимте к делу». Вот и приступили. Пошли толки, споры, как водится; поверенный наш ломаться стал. Но первый забуянил Овчинников Порфирий… И из чего буянит человек?.. У самого вершка земли нету: по поручению брата распоряжается. Кричит: «Нет! меня вам не провести! нет, не на того наткнулись! Планы сюда! землемера мне подайте, христопродавца подайте сюда!» — «Да какое, наконец, ваше требование?» — «Вот дурака нашли! эка! Вы думаете: я вам так-таки сейчас мое требование и объявлю?.. Нет, вы планы сюда подайте, — вот что!» А сам рукой стучит по планам. Марфу Дмитревну обидел кровно. Та кричит: «Как вы смеете мою репутацию позорить?» — «Я, говорит, вашей репутации моей бурой кобыле не желаю». Насилу мадерой отпоили. Его успокоили, — другие забунтовали. Королев-то, Александр Владимирыч, сидит, мой голубчик, в углу, набалдашник на палке покусывает да только головой качает. Совестно мне стало, мочи нет, хоть вон бежать. Что, мол, об нас подумает человек? Глядь, поднялся мой Александр Владимирыч, показывает вид, что говорить желает. Посредник засуетился, говорит: «Господа, господа, Александр Владимирыч говорить желает». И нельзя не похвалить дворян: все тотчас замолчали. Вот и начал Александр Владимирыч, и говорит: что мы, дескать, кажется, забыли, для чего мы собрались; что хотя размежевание, бесспорно, выгодно для владельцев, но в сущности оно введено для чего? — для того, чтоб крестьянину было легче, чтоб ему работать сподручнее было, повинности справлять; а то теперь он сам своей земли не знает и нередко за пять верст пахать едет, — и взыскать с него нельзя. Потом сказал Александр Владимирыч, что помещику грешно не заботиться о благосостоянии крестьян, что крестьяне от бога поручены, что, наконец, если здраво рассудить, их выгоды и наши выгоды — всё едино: им хорошо — нам хорошо, им худо — нам худо… и что, следовательно, грешно и нерассудительно не соглашаться из пустяков… И пошел, и пошел… Да ведь как говорил! за душу так и забирает… Дворяне-то все носы повесили; я сам, ей-ей, чуть не прослезился. Право слово, в старинных книгах таких речей не бывает… А чем кончилось? Сам четырех десятин мохового болота не уступил и продать не захотел. Говорит: «Я это болото своими людьми высушу и суконную фабрику на нем заведу, с усовершенствованиями. Я, говорит, уж это место выбрал: у меня на этот счет свои соображения…» И хоть бы это было справедливо, а то просто сосед Александра Владимирыча, Карасиков Антон, поскупился королёвскому приказчику сто рублев ассигнациями взнести. Так мы и разъехались, не сделавши дела. А Александр Владимирыч по сих пор себя правым почитает и всё о суконной фабрике толкует, только к осушке болота не приступает.

— А как он в своем именье распоряжается?

— Всё новые порядки вводит. Мужики не хвалят, — да их слушать нечего. Хорошо поступает Александр Владимирыч.

— Как же это, Лука Петрович? Я думал, что вы придерживаетесь старины?

— Я — другое дело. Я ведь не дворянин и не помещик. Что мое за хозяйство?.. Да я иначе и не умею. Стараюсь поступать по справедливости и по закону — и то слава богу! Молодые господа прежних порядков не любят: я их хвалю… Пора за ум взяться. Только вот что горе: молодые господа больно мудрят. С мужиком, как с куклой, поступают: повертят, повертят, поломают да и бросят. И приказчик, крепостной человек, или управитель, из немецких уроженцев, опять крестьянина в лапы заберет. И хотя бы один из молодых-то господ пример подал, показал: вот, мол, как надо распоряжаться!.. Чем же это кончится? Неужто ж я так и умру и новых порядков не увижу?.. Что за притча? — Старое вымерло, а молодое не нарождается!

Я не знал, что отвечать Овсяникову. Он оглянулся, придвинулся ко мне поближе и продолжал вполголоса:

— А слыхали про Василья Николаича Любозвонова?

— Нет, не слыхал.

— Растолкуйте мне, пожалуйста, что за чудеса такие? Ума не приложу. Его же мужики рассказывали, да я их речей в толк не возьму. Человек он, вы знаете, молодой, недавно после матери наследство получил. Вот приезжает к себе в вотчину. Собрались мужички поглазеть на своего барина. Вышел к ним Василий Николаич. Смотрят мужики — что за диво! — Ходит барин в плисовых панталонах, словно кучер, а сапожки обул с оторочкой; рубаху красную надел и кафтан тоже кучерской; бороду отпустил, а на голове така шапонька мудреная, и лицо такое мудреное, — пьян, не пьян, а и не в своем уме. «Здорово, говорит, ребята! бог вам в помощь». Мужики ему в пояс, — только молча: заробели, знаете. И он словно сам робеет. Стал он им речь держать: «Я-де русский, говорит, и вы русские; я русское всё люблю… русская, дескать, у меня душа и кровь тоже русская…» Да вдруг как скомандует: «А ну, детки, спойте-ка русскую, народственную песню!» У мужиков поджилки затряслись; вовсе одурели. Один было смельчак запел, да и присел тотчас к земле, за других спрятался… И вот чему удивляться надо: бывали у нас и такие помещики, отчаянные господа, гуляки записные, точно; одевались почитай что кучерами и сами плясали, на гитаре играли, пели и пили с дворовыми людишками, с крестьянами пировали; а ведь этот-то, Василий-то Николаич, словно красная девушка: всё книги читает али пишет, а не то вслух канты произносит, — ни с кем не разговаривает, дичится, знай себе по саду гуляет, словно скучает или грустит. Прежний-то приказчик на первых порах вовсе перетрусился: перед приездом Василья Николаича дворы крестьянские обегал, всем кланялся, — видно, чуяла кошка, чье мясо съела! И мужики надеялись, думали: «Шалишь, брат! Ужо тебя к ответу потянут, голубчика; вот ты ужо напляшешься, жила ты этакой!..» А вместо того вышло — как вам доложить? сам господь не разберет, что такое вышло! Позвал его к себе Василий Николаич и говорит, а сам краснеет, и так, знаете, дышит скоро: «Будь справедлив у меня, не притесняй никого, слышишь?» Да с тех пор его к своей особе и не требовал! В собственной вотчине живет, словно чужой. Ну, приказчик и отдохнул; а мужики к Василью Николаичу подступиться не смеют: боятся. И ведь вот опять что удивления достойно: и кланяется им барин, и смотрит приветливо, — а животы у них от страху так и подводит. Что за чудеса такие, батюшка, скажите?.. Или я глуп стал, состарелся, что ли, — не понимаю.

Я отвечал Овсяникову, что, вероятно, господин Любозвонов болен.

— Какое болен! Поперек себя толще, и лицо такое, бог с ним, окладистое, даром что молод… А впрочем, господь ведает! (И Овсяников глубоко вздохнул.)

— Ну, в сторону дворян, — начал я, — что вы мне об однодворцах скажете, Лука Петрович?

— Нет, уж вот от этого увольте, — поспешно проговорил он, — право… и сказал бы вам… да что! (Овсяников рукой махнул.) Станемте лучше чай кушать… Мужики, как есть мужики; а впрочем, правду сказать, как же и быть-то нам?

Он замолчал. Подали чай. Татьяна Ильинична встала с своего места и села поближе к нам. В течение вечера она несколько раз без шума выходила и так же тихо возвращалась. В комнате воцарилось молчание. Овсяников важно и медленно выпивал чашку за чашкой.

— Митя был сегодня у нас, — вполголоса заметила Татьяна Ильинична.

Овсяников нахмурился.

— Чего ему надобно?

— Приходил прощенья просить.

Овсяников покачал головою.

— Ну, подите вы, — продолжал он, обращаясь ко мне, — что прикажете делать с сродственниками? И отказаться от них невозможно… Вот и меня тоже бог наградил племянничком. Малый он с головой, бойкий малый, спору нет; учился хорошо, только проку мне от него не дождаться. На службе казенной состоял — бросил службу: вишь, ему ходу не было… Да разве он дворянин? И дворян-то не сейчас в генералы жалуют. Вот теперь и живет без дела… Да это бы еще куда ни шло, — а то в ябедники пустился! Крестьянам просьбы сочиняет, доклады пишет, сотских научает, землемеров на чистую воду выводит, по питейным домам таскается, с бессрочными, с мещанами городскими да с дворниками на постоялых дворах знается. Долго ли тут до беды? Уж и становые и исправники ему не раз грозились. Да он, благо, балагурить умеет: их же рассмешит, да им же потом и наварит кашу… Да полно, не сидит ли он у тебя в каморке? — прибавил он, обращаясь к жене. — Я ведь тебя знаю: ты ведь сердобольная такая, — покровительство ему оказываешь.

Татьяна Ильинична потупилась, улыбнулась и покраснела.

— Ну, так и есть, — продолжал Овсяников… — Ох ты, баловница! Ну, вели ему войти, — уж так и быть, ради дорогого гостя, прощу глупца… Ну, вели, вели…Татьяна Ильинична подошла к двери и крикнула: «Митя!»

Митя, малый лет двадцати восьми, высокий, стройный и кудрявый, вошел в комнату и, увидев меня, остановился у порога. Одежда на нем была немецкая, но одни неестественной величины буфы на плечах служили явным доказательством тому, что кроил ее не только русский — российский портной.

Михаил Боровитинов. Фотоиллюстрация к рассказу «Однодворец Овсяников». 1898 год.

— Ну, подойди, подойди, — заговорил старик, — чего стыдишься? Благодари тетку: прощен… Вот, батюшка, рекомендую, — продолжал он, показывая на Митю, — и родной племянник, а не слажу никак. Пришли последние времена! (Мы друг другу поклонились.) Ну, говори, что ты там такое напутал? За что на тебя жалуются, сказывай.

Мите, видимо, не хотелось объясняться и оправдываться при мне.

— После, дядюшка, — пробормотал он.

— Нет, не после, а теперь, — продолжал старик… — Тебе, я знаю, при господине помещике совестно: тем лучше — казнись. Изволь, изволь-ка говорить… Мы послушаем.

— Мне нечего стыдиться, — с живостью начал Митя и тряхнул головой. — Извольте сами, дядюшка, рассудить. Приходят ко мне решетиловские однодворцы и говорят: «Заступись, брат». — «Что такое?» — «А вот что: магазины хлебные у нас в исправности, то есть лучше быть не может; вдруг приезжает к нам чиновник: приказано-де осмотреть магазины. Осмотрел и говорит: «В беспорядке ваши магазины, упущенья важные, начальству обязан донести». — «Да в чем упущенья?» — «А уж про это я знаю», — говорит… Мы было собрались и решили: чиновника как следует отблагодарить, — да старик Прохорыч помешал; говорит: этак их только разлакомишь. Что, в самом деле? или уж нет нам расправы никакой?.. Мы старика-то и послушались, а чиновник-то осерчал и жалобу подал, донесение написал. Вот теперь и требуют нас к ответу». — «Да точно ли у вас магазины в исправности?» — спрашиваю я. «Видит бог, в исправности, и законное количество хлеба имеется…» — «Ну, говорю, так вам робеть нечего», — и написал им бумагу… И еще неизвестно, в чью пользу дело решится… А что вам на меня по этому случаю нажаловались, — дело понятное: всякому своя рубашка к телу ближе.

— Всякому, да, видно, не тебе, — сказал старик вполголоса… — А что у тебя там за каверзы с шутоломовскими крестьянами?

— А вы почему знаете?

— Стало быть, знаю.

— И тут я прав, — опять-таки извольте рассудить. У шутоломовских крестьян сосед Беспандин четыре десятины земли запахал. Моя, говорит, земля. Шутоломовцы-то на оброке, помещик их за границу уехал — кому за них заступиться, сами посудите? А земля их бесспорная, крепостная, испокон веку. Вот и пришли ко мне, говорят: напиши просьбу. Я и написал. А Беспандин узнал и грозиться начал: «Я, говорит, этому Митьке задние лопатки из вертлюгов повыдергаю, а не то и совсем голову с плеч снесу…» Посмотрим, как-то он ее снесет: до сих пор цела.

— Ну, не хвастайся: несдобровать ей, твоей голове, — промолвил старик, — человек-то ты сумасшедший вовсе!

— А что ж, дядюшка, не вы ли сами мне говорить изволили…

— Знаю, знаю, что ты мне скажешь, — перебил его Овсяников, — точно: по справедливости должен человек жить и ближнему помогать обязан есть. Бывает, что и себя жалеть не должен… Да ты разве всё так поступаешь? Не водят тебя в кабак, что ли? не поят тебя, не кланяются, что ли: «Дмитрий Алексеич, — дескать, — батюшка, помоги, а благодарность мы уж тебе предъявим», — да целковенький или синенькую из-под полы в руку? А? не бывает этого? сказывай, не бывает?

— В этом я точно виноват, — отвечал, потупившись, Митя, — но с бедных я не беру и душой не кривлю.

— Теперь не берешь, а самому придется плохо — будешь брать. Душой не кривишь… эх, ты! Знать, за святых всё заступаешься!.. А Борьку Переходова забыл?.. Кто за него хлопотал? кто покровительство ему оказывал? а?

— Переходов по своей вине пострадал, точно…

— Казенные деньги потратил… Шутка!

— Да вы, дядюшка, сообразите: бедность, семейство…

— Бедность, бедность… Человек он пьющий, азартный — вот что!

— Пить он с горя начал, — заметил Митя, понизив голос.

— С горя! Ну, помог бы ему, коли сердце в тебе такое ретивое, а не сидел бы с пьяным человеком в кабаках сам. Что он красно говорит, — вишь невидаль какая!

— Человек-то он добрейший…

— У тебя все добрые… А что, — продолжал Овсяников, обращаясь к жене, — послали ему… ну, там, ты знаешь…Татьяна Ильинична кивнула головой.

— Где ты эти дни пропадал? — заговорил опять старик.

— В городе был.

— Небось всё на биллиарде играл да чайничал, на гитаре бренчал, по присутственным местам шмыгал, в задних комнатках просьбы сочинял, с купецкими сынками щеголял? Так ведь?.. Сказывай!

— Оно, пожалуй, что так, — с улыбкой сказал Митя… — Ах, да! чуть было не забыл: Фунтиков, Антон Парфеныч, к себе вас в воскресенье просит откушать.

— Не поеду я к этому брюхачу. Рыбу даст сотенную, а масло положит тухлое. Бог с ним совсем!

— А то я Федосью Михайловну встретил.

— Какую это Федосью?

— А Гарпенченки помещика, вот что Микулино сукциону купил. Федосья-то из Микулина. В Москве на оброке жила в швеях и оброк платила исправно, сто восемьдесят два рубля с полтиной в год…. И дело свое знает: в Москве заказы получала хорошие. А теперь Гарпенченко ее выписал, да вот и держит так, должности ей не определяет. Она бы и откупиться готова, и барину говорила, да он никакого решенья не объявляет. Вы, дядюшка, с Гарпенченкой-то знакомы, — так не можете ли вы замолвить ему словечко?.. А Федосья выкуп за себя даст хороший.

— Не на твои ли деньги? ась? Ну, ну, хорошо, скажу ему, скажу. Только не знаю, — продолжал старик с недовольным лицом, — этот Гарпенченко, прости господи, жила: векселя скупает, деньги в рост отдает, именья с молотка приобретает… И кто его в нашу сторону занес? Ох, уж эти мне заезжие! Не скоро от него толку добьешься, — а впрочем, посмотрим.

— Похлопочите, дядюшка.

— Хорошо, похлопочу. Только ты смотри, смотри у меня! Ну, ну, не оправдывайся… Бог с тобой, бог с тобой!.. Только вперед смотри, а то, ей-богу, Митя, несдобровать тебе, — ей-богу, пропадешь. Не всё же мне тебя на плечах выносить… я и сам человек не властный. Ну, ступай теперь с богом.

Митя вышел. Татьяна Ильинична отправилась за ним.

— Напой его чаем, баловница, — закричал ей вслед Овсяников… — Неглупый малый, — продолжал он, — и душа добрая, только я боюсь за него… А впрочем, извините, что так долго вас пустяками занимал.

Дверь из передней отворилась. Вошел низенький, седенький человек в бархатном сюртучке.

— А, Франц Иваныч! — вскрикнул Овсяников. — Здравствуйте! как вас бог милует?

Позвольте, любезный читатель, познакомить вас и с этим господином.

Франц Иваныч Лежёнь (Lejeune), мой сосед и орловский помещик, не совсем обыкновенным образом достиг почетного звания русского дворянина. Родился он в Орлеане, от французских родителей, и вместе с Наполеоном отправился на завоевание России, в качестве барабанщика. Сначала всё шло как по маслу, и наш француз вошел в Москву с поднятой головой. Но на возвратном пути бедный m-r Lejeune, полузамерзший и без барабана, попался в руки смоленским мужичкам. Смоленские мужички заперли его на ночь в пустую сукновальню, а на другое утро привели к проруби, возле плотины, и начали просить барабанщика «de la grrrrande armée» уважить их, то есть нырнуть под лед. M-r Lejeune не мог согласиться на их предложение и в свою очередь начал убеждать смоленских мужичков, на французском диалекте, отпустить его в Орлеан. «Там, messieurs, — говорил он, — мать у меня живет, une tendre mère». Но мужички, вероятно по незнанию географического положения города Орлеана, продолжали предлагать ему подводное путешествие вниз по течению извилистой речки Гнилотерки и уже стали поощрять его легкими толчками в шейные и спинные позвонки, как вдруг, к неописанной радости Лежёня, раздался звук колокольчика и на плотину взъехали огромные сани с пестрейшим ковром на преувеличенно-возвышенном задке, запряженные тройкой саврасых вяток. В санях сидел толстый и румяный помещик в волчьей шубе.

— Что вы там такое делаете? — спросил он мужиков.

— А францюзя топим, батюшка.

— А! — равнодушно возразил помещик и отвернулся.

— Monsieur! Monsieur! — закричал бедняк.

— А, а! — с укоризной заговорила волчья шуба, — с двунадесятью язык на Россию шел, Москву сжег, окаянный, крест с Ивана Великого стащил, а теперь — мусье, мусье! а теперь и хвост поджал! По делам вору и мука… Пошел, Филька-а!

Лошади тронулись.

— А, впрочем, стой! — прибавил помещик… — Эй ты, мусье, умеешь ты музыке?

— Sauvez moi, sauvez moi, mon bon monsieur! — твердил Лежёнь.

— Ведь вишь народец! и по-русски-то ни один из них не знает! Мюзик, мюзик, савэ мюзик ву? савэ? Ну, говори же! Компренэ? савэ мюзик ву? на фортопьяно жуэ савэ?Лежёнь понял, наконец, чего добивается помещик, и утвердительно закивал головой.

— Oui, monsieur, oui, oui, je suis musicien; je joue de tous les instruments possibles! Oui, monsieur… Sauvez moi, monsieur!

— Ну, счастлив твой бог, — возразил помещик… — Ребята, отпустите его; вот вам двугривенный на водку.

— Спасибо, батюшка, спасибо. Извольте, возьмите его.

Лежёня посадили в сани. Он задыхался от радости, плакал, дрожал, кланялся, благодарил помещика, кучера, мужиков. На нем была одна зеленая фуфайка с розовыми лентами, а мороз трещал на славу. Помещик молча глянул на его посипевшие и окоченелые члены, завернул несчастного в свою шубу и привез его домой. Дворня сбежалась. Француза наскоро отогрели, накормили и одели. Помещик повел его к своим дочерям.

— Вот, дети, — сказал он им, — учитель вам сыскан. Вы всё приставали ко мне: выучи-де нас музыке и французскому диалекту: вот вам и француз, и на фортопьянах играет… Ну, мусье, — продолжал он, указывая на дрянные фортепьянишки, купленные им за пять лет у жида, который, впрочем, торговал одеколоном, — покажи нам свое искусство: жуэ!

Лежёнь с замирающим сердцем сел на стул: он отроду и не касался фортепьян.

— Жуэ же, жуэ же! — повторял помещик.

С отчаяньем ударил бедняк по клавишам, словно по барабану, заиграл как попало… «Я так и думал, — рассказывал он потом, — что мой спаситель схватит меня за ворот и выбросит вон из дому». Но, к крайнему изумлению невольного импровизатора, помещик, погодя немного, одобрительно потрепал его по плечу. «Хорошо, хорошо, — промолвил он, — вижу, что знаешь; поди теперь отдохни».

Недели через две от этого помещика Лежёнь переехал к другому, человеку богатому и образованному, полюбился ему за веселый и кроткий нрав, женился на его воспитаннице, поступил на службу, вышел в дворяне, выдал свою дочь за орловского помещика Лобызаньева, отставного драгуна и стихотворца, и переселился сам на жительство в Орел.

Вот этот-то самый Лежёнь, или, как теперь его называют, Франц Иваныч, и вошел при мне в комнату Овсяникова, с которым он состоял в дружественных отношениях…

Но, быть может, читателю уже наскучило сидеть со мною у однодворца Овсяникова, и потому я красноречиво умолкаю.

Иван Владимирович

В первой части подкастов, посвященных орловским однодворцам, я рассказал о том, как случайно познакомился с Иваном Владимировичем Рыковым. Он потомок рода Овсяниковых. А многочисленные семьи этого рода жили в деревне Голоплеки еще во времена Тургенева, неподалеку от его имения в Спасском. Тургенев бывал в Голоплеках и даже был знаком с однодворцем Овсяниковым, о котором написал рассказ.

Я тоже года четыре тому назад съездил в Голоплеки к Ивану Владимировичу Рыкову. Он потомок рода Овсяниковых, живших прежде в этой деревне. Теперь в Голоплеках он восстанавливает дом своих предков.

Иван Рыков у своего дома в Голоплеках.

В то время я еще не знал, что Людмила Иванова, которая работала в музее в Спасском, написала книгу о судьбе жителей этих мест. Книга называется «Деревня, которой нет». Из нее я узнал, что, оказывается, еще в 80-е и 90-е годы в Голоплеках проживало немало потомков рода Овсяниковых, а значит потомков тургеневского героя – однодворца Луки Петровича Овсяникова.

Теперь Людмила Иванова совсем отошла от этой темы, даже вспоминать об этом не хочет и больше погружена в религиозную тематику. А вот Иван Рыков – потомок однодворцев Овсяниковых не сдается. Стремится сохранить память о своих предках, о их традициях, старается следовать их жизненной философии. Все это из любви к своей родной земле, к ее славному прошлому.

Немало было потрясений и разочарований на этом пути. Однако он продолжает претворять в жизнь свои замыслы. И не теряет надежды на лучшее. Чувствуется в нем овсяниковская закваска. Даже начал писать воспоминания о своих предках.

«Однодворцы»

Так назвал свои воспоминания Иван Владимирович Рыков.

«Мои друзья краеведы, неоднократно просили меня написать историю об однодворцах Овсянниковых из деревни Голоплеки Чернского района Тульской области – пишет он. — Мои предки по материнской линии продолжительное время жили в этой деревне. В 1989 году и я поселился в их родовом гнезде. Более тридцати лет занимаюсь хозяйством, мечтаю жить здесь постоянно и зимой, и летом.

Огород Ивана Рыкова в Голоплеках.

С давних пор здесь жили однодворцы, один из них послужил прототипом героя рассказа Ивана Сергеевича Тургенева «Однодворец Овсяников». Свое название деревня получила, как мне объяснял дядя Витя (так мы называли нашего двоюродного деда Виктора Васильевича Овсянникова) в связи с тем, что в старину здесь размещался учебный полк рекрутов. А эти призванные новобранцы погон на плечах еще не имели. От того и название Голоплеки. С этим названием деревня четко обозначена на карте 1724 года. Это Петровские еще времена.

В настоящее время деревни с таким названием нет, в восьмидесятые годы прошлого века ее переименовали в Черемушки, но для нас она осталась, как и прежде, – Голоплеки. Наше желание — вернуть деревне старое название. Людмила Иванова, дорогая наша писательница, с которой мне довелось работать в музее–заповеднике Ивана Сергеевича Тургенева «Спасское–Лутовиново, убедительно меня об этом просила.

Приступая к этому не привычному для меня делу, я решился рассказать об однодворцах и их окружении, с которыми я был связан кровными и родственными узами.

Чтобы добраться до деревни Голоплеки из города Мценска, — продолжает Иван Рыков – надо доехать до «Спасского-Лутовинова». Перед нашим взором предстанет живописная панорама старинной тургеневской усадьбы. И ты сразу невольно погружаешься в детство, безвозвратно ушедшую эпоху…

Церковь Спаса-Преображения в тургеневской усадьбе.

Дедушка Ваня привозил меня в «Спасское-Лутовиново», когда я был мальчиком лет шести. Тогда в шестидесятые годы еще не был восстановлен тургеневский дом. Мы гуляли с ним по аллеям парка, наполненным благоухающим ароматом цветущей липы, пением порхающих птиц, которыми парк был тогда переполнен.

Дедушка и был моим первым экскурсоводом. Его рассказы отличались правдивостью и задушевной простотой.  Впечатления об этом сохранились у меня на всю жизнь. Он хорошо знал уклад жизни старинной русской дворянской усадьбы. Он долгие годы работал в здешних лесах, начиная с дореволюционных времен. Был знаком с людьми, которые здесь тогда жили.

Пруд в Спасском.

Но и теперь, несмотря на новые постройки, здесь — в Спасском — сохранилось еще дыхание старины глубокой. За оградой музея-заповедника, в верхнем саду мирно пасутся лошадки. Точно также, как и в те старые добрые времена. А вот часовня Александра Невского, которую построил на свои средства Иван Сергеевич Тургенев, оставив добрую память русским людям, как поборник трезвого образа жизни.  Рядом радует глаз современная, недавно построенная средняя школа. На том месте, где когда-то училась и детвора со всех окрестных деревень, в том числе, и из Голоплек. Оттуда дети добирались в школу в основном пешком, а зимой их возили по заснеженным полям на деревенских лошадках, запряженных в сани.

Луг в Спасском-Лутовиново.

Многих тургеневских деревень, таких как Губарёвка, уже давно нет. Каждый год весной в Голоплеки приезжает пожилая, приветливая бабушка — Таисия Андреевна Тарасова, с которой я подружился. Первым делом, она идет на то место, где родилась, в свою родную Губарёвку. Посидит там, поплачет на холмике, заросшем травой, вытрет слезы, и пойдет к своей племяннице помогать по хозяйству. И это она делает регулярно в хорошую погоду. Так устроен русский человек, где бы он ни был, а Родина остается в его памяти дорогой и близкой.

За школой вдоль линии электропередач, если двигаться в северном направлении, есть развилка. Пойдешь прямо, это в сторону деревни Прудище, то есть бывшее Чапкино. Если свернуть влево и дальше двигаться проселком, будет вдали видна водонапорная башня. А два одиноких бетонных столба, стоящих слева от дороги, где кончается поле, являются напоминанием о том, что это были земли бывшего колхоза «Родина» Чернского района Тульской области.

Где-то здесь, по моему разумению, находился клин земли, о котором мы узнаем из рассказа Ивана Сергеевича Тургенева «Однодворец Овсянников». Потому что, во-первых, земля здесь разделена оврагом и образует своеобразные клинья. А во-вторых, один клин, первый по ходу движения, расположенный вблизи бывшей деревни Чапкино, видимо, и есть то место, о котором идет речь в рассказе Тургенева:

«- …Опять-таки скажу про вашего дедушку (обращается Овсяников к своему гостю). Властный был человек! Обижал нашего брата. Ведь вот вы, может, знаете, — да как вам своей земли не знать, — клин-то, что идет от Чаплыгина к Малинину?.. Он у вас под овсом теперь… Ну, ведь он наш, — весь как есть наш. Ваш дедушка у нас его отнял; выехал верхом, показал рукой, говорит: «Мое владенье» — и завладел.» – читаем в рассказе Тургенева.

Таким образом, Чапкино, Чаплыгино и клин – это все не выдумано и имеет подлинный, реальный смысл. У меня по этому поводу сомнений нет», —считает Иван Рыков.

А вот неподалеку и Голоплёки! – далее пишет он. — Я останавливаюсь на деревенском выгоне. Вспоминаю времена, когда сюда на зорьке выгоняли скот. С этим местом связаны воспоминания моей дорогой бабушки — Екатерины Дмитриевны Меркуловой.

Шел тогда 1919 год, в стране гремела гражданская война, повсюду был голод, люди искали убежище, где только можно. Еще молодая тогда, Екатерина с юга добирается до своей деревни Голоплеки. Ее принимает родной дядя — однодворец Василий Егорович Овсяников, у которого и без того была большая семья. Даровитая, статная, привлекательная девушка обращает на себя внимание молодого холостяка из деревни Болгары Мценского уезда — однодворца Ивана Васильевича Меркулова, который делает ей предложение.

Меркуловы Екатерина Дмитриевна , Иван Васильевич — воспитатели Ивана с трех месяцев и сам Ваня.

Это и есть мои самые родные люди, которые взяли меня на воспитание, когда мне было три месяца от роду и воспитывали меня до десяти лет, пока я не попал в специальный детский дом в городе Болхове. Они были бездетными.

Дедушка Ваня, то есть Иван Васильевич Меркулов, в молодые годы учился в Петрограде, в Лесном институте. Потом работал приказчиком у орловских и тульских лесопромышленников. Хорошо помню его увлекательные рассказы о Болховском купце Солодове, у которого он работал приказчиком. Про бараночки, которые купец считал по счету. Скряга был, хотя владел миллионами.

Однодворец Меркулов Иван Васильевич в период учебы в Лесном институте (на фотографии слева, справа — его товарищ по учебы).

В ту пору дедушка Ваня работал в большом лесном урочище Семичастное, недалеко от деревни Голоплеки.  Мужики со всей округи обращались к нему за дровами, за бревнами для постройки, и он их устраивал на работу в лес. Это происходило, как правило, после уборки урожая на своих полях.

Иван Васильевич не бедствовал, как другие, хотя хлеба в то время катастрофически всем не хватало. Может, это обстоятельство сыграло решающую роль, потому Екатерина и согласилась выйти за него замуж. А после венчания в церкви, тройка гнедых рысаков уже катила молодых Ивана и Екатерину в Голоплеки. Согласно их свидетельству о браке, которое я до сих пор храню, это было 26 апреля 1919 года, больше ста лет тому назад.

Старые и молодые, все вышли тогда на выгон их встречать.  Это был праздник для всей деревни!  Дядя, так называл Василия Егоровича мой дедушка Ваня, выдал свою племянницу Екатерину замуж согласно русскому обычаю с песнями и плясками, с застольем, как говорится, от души. Он слыл хлебосолом не только в своей деревне, но и во всей округе.

Бедняки и одинокие странники постоянно находили приют в его доме. Бывало, кто–то идет вдоль деревни, он не упустит случая пригласить его в свой дом. Обо всем расспросит, угостит и с миром отпустит в путь. Это все рассказывала мне бабушка Катя – племянница однодворца Василия Егоровича Овсянникова из Голоплек.

После свадьбы Иван Васильевич со своей молодой женой уехал в деревеньку Болгары, где жили его родители. А в то время стали возвращаться с фронта измученные войной и голодом солдаты. Гражданская война закончилась.  Красная армия, плохо вооруженная, полуголодная, смогла победить превосходящую ее армию Антанты.

Вернувшиеся солдаты стали наводить повсеместно порядок. Тогда особенно были нужны грамотные люди из тех, кто не был буржуем или эксплуататором. И земляки на местном сходе выбрали однодворца Ивана Меркулова председателем земельного комитета. Они наделили его большими полномочиями.

А в то время голодные солдаты рыскали в бывшем Алябьевском имении, искали хлеб. И нашли зарытые в землю мешки с зерном у бывшего управляющего имением. А кто его сделал управляющим? Иван Меркулов назначил этого буржуазного управляющего. И разгневанные солдаты долго разбираться не стали. Моего дедушку Ваню повели на расстрел. Хорошо, что этот управляющий оказался человеком порядочным и честным. Он упал перед всей толпой и стал умолять солдат не расстреливать Ивана Меркулова. Доказывал, что тот не виноват, что это он спрятал хлеб, чтобы прокормить свою семью и всю вину взял на себя. Это-то и спасло тогда Ивана Меркулова от смерти.

После этого семья Меркуловых долго в деревне Болгары не задержалась. Переехали в город Мценск, где Иван Васильевич Меркулов получил должность руководителя в лесном хозяйстве. А уже вскоре, благодаря своему уму и кипучей работоспособности, он стал заметным человеком в городе Мценске.  С ним считались, его уважали горожане. Теперь, когда я иду по городскому парку в центре Мценска, я вспоминаю моего дедушку Ваню, который в 1926 году принимал участие в его посадке» – пишет Иван Рыков.

Из записей Ивана Владимировича Рыкова становится понятно, что предкам его – Овсяниковым – во все времена жилось непросто. Хоть и были они работящими, крепкими хозяевами, жизнь постоянно преподносила им разные испытания. Оправившись от них и встав на ноги, они вновь продолжали обустраивать свое семейное гнездо. Затем новые потрясения без стука в дверь врывались в их дом и их семьи. Такими драматическими событиями наполнена жизнь и самого Ивана Рыкова. Что только не пришлось ему пережить…

Я еще вернусь к его записям, посвященным прошлому. А пока хочу предоставить слово ему самому.

Вот что рассказал мне Иван Рыков о своей матери. Она была женщиной бесстрашной, много трудилась. Было у нее семь детей. Было трудно, и она нашла утешение в вере. Когда младших детей должны были принять в октябрята и пионеры, она не разрешила это делать. И тогда началось давление со всех сторон.

Семья Рыковых. Старшие дети с отцом Владимиром Герасимовичем. Слева направо сестра Надя, Иван, сестра Люба с галстуком.

А дальше события в семье Ивана Рыкова развивались весьма драматически и привели к тяжелым последствиям. Как у нас, нередко, водится, службы, предназначенные для того, чтобы помогать в сложных ситуациях, только усугубили ее. Мать оказалась в заключении, отец, будучи инвалидом, не смог содержать семью. Потому все дети были переданы в разные детские дома.

Иван, Надя, Люба с воспитательницей детдома г. Болхова.

Выйдя из детдома, Иван поступил в лесной техникум. И дал себе слово, разобраться, почему такое случилось с его семьей. Он поехал в ту общину, в которую ходила его матушка. Там он понял, что это добрые люди, они не могли принести его матери вреда. Юноша стал читать библию и тоже стал посещать церковь. Об этом узнали в техникуме и хотели его отчислить. Но преподаватели не дали это сделать, и Иван закончил техникум.

А после службы в армии он устроился на работу в Туле и поступил в Лесотехническую Академию. Затем вернулся на родину и работал в лесной отрасли. Там его приметили руководители музея-усадьбы И.С. Тургенева и пригласили работать в музей.  

Об этом он никогда даже не мечтал. Более того, дальше из его рассказа я узнал, что через некоторое время ему даже предложили возглавить этот музей. Он исполнял обязанности руководителя музея всего три с небольшим месяца. И когда подошло время утвердить его в этой должности, в музей привезли представить на эту должность офицера спецслужб. И он стал директором. Иван же не подходил для этого, потому что был беспартийным и, к тому же, верующим человеком.

А когда в стране произошел августовский путч, то этот руководитель повел себя несколько странно. Тогда Иван поехал в областное Управление культуры и сказал, что такой человек не может возглавлять музей Тургенева. Этот русский человек не соответствует тем мыслям и делам, которые были свойственны великому русскому писателя. Тогда должность Ивана Рыкова сократили, а его уволили. И с тех пор он нигде не может устроиться на работу.

За это время он окончил Духовную академию и Юридический вуз. У него три диплома с высшим образованием в трех областях деятельности. Но он нигде не нужен, что очень странно. И понятно…

Из прошлого нам известны такие истории, когда люди, которыми интересовались органы, теряли возможность продолжать свою профессиональную деятельность. Как-будто они попадали в какие-то тиски, а точнее сказать, списки. И потому не просто было им устроиться на работу, без согласия определенных структур.

Обо всем об этом он рассказал мне в Голоплеках и чуть позже во Мценске, где я встретился с ним через год. (Подкаст об этом можно послушать в конце этой странице. Он называется «Иван Владимирович».)

Казалось бы, после всего пережитого у любого человека опустятся руки, и он, наверное, ожесточится. Но не таковы однодворцы Овсяниковы. Видимо, сохранилась еще в них старая закваска.

Вот и у Ивана Рыкова болит душа о родной земле, мечтает он о том, что все же возродится когда-то жизнь в этих местах.

Иван Владимирович (встреча вторая)

Прошлый раз я рассказал о Иване Владимировиче Рыкове, одном из потомков рода Овсяниковых, которые жили во времена Ивана Тургенева в деревне Голоплеки неподалеку от усадьбы писателя в Спасском. Заблудившись первый раз в окрестностях Спасского, я узнал, что Голоплек не существует, они называются теперь Черемушками. Тогда же увидел я, что жизнь в этих местах постепенно затухает, дорог нет, а кое-где и света, что уж говорить о других современных удобствах.

Прошел год. И я решил вновь встретиться с Иваном Рыковым, так как кое-что, о чем он поведал мне при первой встрече, было для меня не совсем ясно. А еще я хотел задать ему вопросы, которые когда-то Иван Сергеевич Тургенев задавал герою своего рассказа под названием «Однодворец Овсяников».

Я приехал к Ивану Владимировичу во Мценск, где он постоянно живет со своей семьей. Сразу же нашел его дом, который расположен недалеко от автовокзала. Мы сели с ним прямо посреди огорода и завели наш разговор. Для начала я поинтересовался у него, каким образом его предки связаны с родом Овсяниковых и с Лукой Петровичем Овсяниковым, о котором рассказал в «Записках охотника» Иван Сергеевич Тургенев.

Он сказал, что у Луки Петровича была сестра. И их семейная ветвь пошла по этой линии. Об этом рассказывали ему близкие родственники. Всех фамилий они уже, конечно, не помнят.

Тут я хочу еще раз обратиться к записям самого Ивана Рыкова, которые он мне передал, о его предках. Первую часть его воспоминаний можно почитать и в предыдущем подкасте.

Однодворцы

«Точная дата рождения Василия Егоровича Овсянникова мне не известна, предположительно в 1885-м году – пишет он. — Первая его жена, по воспоминаниям моих родственников, была из семьи однодворца Петра Тихоновича Овсянникова, который тоже жил в деревне Голоплеки. У них было два сына Иван и Михаил. Михаил родился слепым. И после его рождения мать умерла.  Михаил оказался очень способным мальчиком, имел хорошую память, отец его очень любил. От второй жены Евдокии Петровны – бабушки Дуни, как мы ее называли, родилось пять детей: Анастасия — моя бабушка, Александра, Константин, Мария и Виктор.

Хозяйство семья имела такое же, как и все в нашей деревне: лошадь, корову, овец, гусей и кур. Надел земли был не большой — десятин десять. Сеяли рожь, пшеницу, овес, гречиху. Занимались бондарным, кузнечным мастерством и гончарным ремеслом. Глина для этого в нашей местности была хорошая.

Многие жители в нашей деревне имели фамилию Овсянниковых, были связаны родственными отношениями, которые складывались веками. Это был объединяющий фактор, формирующий общинный уклад жизни в этих местах. Дядя Витя, младший сын Василия Егоровича, мне рассказывал: «Мы сродни с семьей Ивана Петровича Овсянникова, который был первым народным учителем в Голоплеках».

Когда началась первая мировая война в 1914 году, моего прадеда Василия Егоровича Овсянникова призвали на военную службу, и он участвовал в боевых операциях, а потом в событиях 1917 года в Петрограде.  Фотография, на которой он снят в Петрограде в форме солдата царской армии с винтовкой и опоясанный пулеметными лентами, датирована 1918-м годом.

Василий Егорович Овсяников.

Об этом времени сохранились воспоминания его младшего сына Виктора Васильевича Овсянникова. Вот что он мне рассказывал: «Крыша нашего дома была покрыта не соломой, как и у большинства деревенских домов. Отцу за заслуги после Гражданской войны в качестве награды выделили листовое кровельное железо». От других родственников мы слышали, что он участвовал в штурме Зимнего дворца в 1917-м году. И крыша дома действительно была покрыта кровельным железом, которое служило почти сто лет, пока не сгорел дом в 2009 году.

Овсянников Виктор Васильевич — брат мамы Ивана Рыкова (из Голоплёк).

В период НЭПа, благодаря отцовской предприимчивости, в хозяйстве была крупорушка для обмола гречневой крупы. А в тридцатые годы в деревне был организован колхоз, который состоял в основном из жителей деревни Голоплеки.  Василия Егоровича назначили счетоводом–бухгалтером, так как он был грамотным человеком.

Вскоре по всей стране началось раскулачивание, и мой прадед был осужден на три года, как кулак. Сослали в Сибирь также и его старшего сына Ивана, откуда он уже не вернулся. Причина: имели свою крупорушку… Подлинных свидетельств о том, как судили моего прадеда, у меня нет. Он находился в заключении три года в Мордовии, недалеко от станции Потьма.

Сложившийся веками общинный уклад жизни постепенно стал разрушаться, в том числе, и в нашей деревне.  Репрессиям подверглись и другие жители деревни. Брата Ивана Петровича Овсянникова — Александра — выслали в Казахстан, там он и умер. А он только успел обзавестись семьей. Об этом тоже писала Людмила Иванова в своей книге «Деревня, которой нет».

Однако вернемся во Мценск, к однодворцу Меркулову, семья которого поселилась на улице Ефремовская. Тут они построили просторный бревенчатый дом. А для своей жены хозяин даже купил рояль. Моя бабушка Катя очень любила играть на нем и петь старинные романсы. Детей у них не было.

Дедушка посадил на приусадебном участке фруктовый сад вдоль забора по Новосильскому переулку. Бабушка занималась огородничеством. Держали домашнюю птицу и животных. Понятно, что при таком положении вещей, они не могли быть не замечены окружающими, ведь они жили в достатке.

Известно, что в тридцатые годы, особенно перед войной, много пострадало невинных людей по злым наветам. Тогда моего дедушку Ваню хотели отправить на Соловки. Его арестовали органы НКВД. Допросы проходили в доме Боярина, теперь там Православная церковь. Судила тройка.

Происходило это, как правило в ночное время, чтобы меньше привлекать внимание людей. Ночью дедушку под конвоем привели на допрос. В самом конце выступил председатель Мценского исполкома Юдин. Он сказал, что Меркулова хорошо знает, как честного и добросовестного человека. Он никакой не кулак, как написали о нем в заявлении. И предложил освободить Меркулова.

После этого дедушку освободили, и он продолжал работать начальником в лесном хозяйстве до самой войны. Обозное и бондарное производство, сани, телеги, дубовые бочки, клепка, дрова, лес и соловьи – это излюбленная тема увлекательных дедушкиных рассказов. Он был интересным собеседником, знающим жизнь со всех сторон».

А еще в своих воспоминаниях о прошлом Иван Рыков пишет:

«Перед войной противоречия в деревне были накалены до предела. Колхозный строй с одной стороны соответствовал общинному духу русской деревни, а с другой стороны большую часть продуктов колхозники вынуждены были отдавать. Люди голодали, кто мог, уезжал, а, вернее, бежал от непосильного труда в колхозах.

Наступил 1941 год, немецкие войска за короткий срок достигли нашей местности. 10 октября 1941 года началась оккупация города Мценска. Иван Васильевич Меркулов находился в то время в городе. Он был инвалидом второй группы, и его не призвали в действующую армию.

Он мне рассказывал: «Толпы людей, подводы с беженцами двигались на восток». Иван Васильевич не эвакуировался, потому что надеялся, что немцев скоро отбросят назад. Но наши войска отступали.

Через несколько дней немцы стали выгонять из дома мужиков, способных работать. И гнали их по дорогам в Орел. В одной из этих колон оказался и мой дедушка Ваня. В Орле людей грузили в товарные вагоны и отправляли в трудовые лагеря.

Холодным осенним утром 1941 года железнодорожный состав, состоящий из товарных вагонов, подали под погрузку людей в город Кенисберг. Многие тогда навсегда прощались с Орлом, с родиной, которую им уже никогда не суждено было увидеть. Среди них был и мой дедушка — однодворец Иван Васильевич Меркулов.

Паровоз дал последний гудок, и состав медленно тронулся на запад. Остановок было мало. На одной из них (в Вильнюсе) дедушке каким-то образом удалось выйти из поезда. Он попросил немецкого часового разрешить ему набрать воды в бутылку. В другой руке у него была пачка папирос. Сам дедушка никогда не курил.  Часовой разрешил ему пойти за водой.

Были сумерки, и дедушка ушел. Он плутал по незнакомым улицам, стучался в дома, но люди боялись пустить незнакомца, шла война. Когда он уже совсем отчаялся, вдруг отворилась дверь и он увидел на пороге двух литовцев: мужчину и женщину. Они позвали его в дом. Вот так дедушка Ваня оказался в литовской семье. А со временем сумел устроиться на работу в лесное хозяйство по своей специальности.

После освобождения Литвы, дедушка решил вернуться на родину. И при первой возможности поехал домой, во Мценск, хотя его отговаривали.  К этому времени вернулась домой бабушка Катя. От их довоенного дома ничего не осталось. И они с дедом стали строить времянку. А вскоре дедушку Ваню вызвали в НКВД и спросили, почему он в 1941-м году, выйдя из поезда, остался на западе, а не вернулся на восток?  После этого он постоянно ждал, что за ним приедут и арестуют его.

Прожил дедушка Ваня долгую жизнь, девяносто лет, умер в ноябре 1984 года. Похоронен однодворец Иван Васильевич Меркулов на Мценском кладбище, в конце Болховской улицы» — пишет мценский однодворец Иван Рыков.

Со своими единомышленниками, местными краеведами Иван Рыков много лет собирал материалы о том, как пережили амчане годы оккупации и о том, как проходило освобождение Мценска от немецких захватчиков. Это тоже он знает из рассказов своих близких родственников, которые пережили оккупацию и освобождение этих земель. Они участвовали в партизанском движении, не позволили немцам уничтожить свою деревеньку Голоплеки.

Затем я стал задавать однодворцу Ивану Владимировичу Рыкову вопросы, которые когда-то в прошлом задавал их Иван Сергеевич Тургенев однодворцу из Голоплек Луке Петровичу Овсяникову. Мне было очень интересно услышать, что же думает обо всем об этом мой современник.

Иван Владимирович Рыков из Голоплек.

Я спросил его, когда было лучше, в прошлом или теперь. Свой ответ Иван начал издалека, со времен всемирного потопа. И не смог дать однозначного ответа. Его дед говорил, что жизнь ненамного стала лучше, чем в далеком прошлом.

Коснулись мы вопросов справедливости и нравственности в прошлом и настоящем. Иван считает, что в прошлом люди больше придерживались нравственных устоев, нежели в наши дни. Жили общинным укладом. Все сообща работали на своей земле. Помогали друг другу.

Также, как и Лука Петрович рассказал о своих соседях в Голоплеках и во Мценске. Высказал свое отношение к писателю Ивану Сергеевичу Тургеневу, назвав его истинным патриотом России. Поделился своими впечатлениями о поездках за рубеж: в Южную Корею, Норвегию, Швецию и Финляндию. А также об учебе в Духовной Академии в Москве.

Поведал он о том, о чем мечтает. Главное, чтобы возродилась жизнь в родных для него местах. И сохранился лесной техникум, который он когда-то окончил. Сегодня для России очень нужны специалисты, которые будут трудиться в лесной отрасли. (Все его рассуждения об этом можно послушать в конце страницы.)  

Дорога в Голоплеки.