Что такое порто-франко

Порто-франко в Батуме существовало с 1878 по 1886 год. Порто-франко — это значит «свободный порт», в котором распространено право беспошлинного ввоза и вывоза товаров. Часто такой порт создается для привлечения грузов и увеличения товарооборота. Порто-франко в Батуми был создан по решению Берлинского конгресса на территории, подконтрольной России. В то время это был конечный пункт железной дороги Баку – Батум. Он стал местом экспорта керосина и нефтепродуктов в причерноморском регионе.

Берлинский конгресс. Антон фон Вернер (1881 год).

К тому же, город и порт имел важное стратегическое значение. Он находился очень близко от русско-турецкой границы и обладал «самой безопасной гаванью на всем побережье от Керчи до Синопа».

По итогам русско-турецкой войны 1877-1878 годов, Батум должен был отойти России. И навязанное «установление в нем режима порто-франко (некоторые) исследователи объясняют стремлением европейских держав не допустить усиления России на Черном море» — говорится об этом в «Википедии».

Летом 1878 года в Берлине состоялся международный конгресс, на котором, по требованию европейских держав, были пересмотрены предыдущие договоренности, и Россия вынуждена была согласиться на компромиссный вариант. По нему Турция уступала России Батум, а Россия обязана была объявить Батум порто-франко. Тогда российский император заявил о своем намерении — превратить Батум в свободный порт, открытый, главным образом, для торговли.

25 августа 1878 года, согласно договоренностям с турецкой администрацией, русские войска вошли в Батум. Город, по сохранившимся описаниям того времени, представлял собой «деревушку, в которой было до трех тысяч жителей. Лучшие дома были деревянные, крытые черепицей»; располагались они в хаотичном порядке. Вместо улиц город пересекали «узкие коридоры», где не могли разъехаться даже два экипажа. Батум «казался вымершим, и только единственно набережная была оживлена, так как на ней помещались… кофейни и рестораны». Некоторые магазины были закрыты, «так как хозяева их — турки ушли, оставив дома свои с выбитыми стеклами и сорванными дверями». После войны в городе какое-то время ощущалась нехватка продовольствия, так что хлеб завозили из Одессы.

Батум в 1870-е годы.

Режим порто-франко действовал только на территории порта и самого города. У побережья находилась главная складская таможня, взимавшая сборы по провозу и вывозу товаров, и осуществлявшая надзор за гаванью вне границ порто-франко. За пределами Батума были созданы Чорохская и Озургетская таможенные заставы и — Кахаберский пост.

Штат батумской таможни был таким же, как и штат тифлисской складской таможни. Он включал в себя должности «переводчика европейских языков, корабельного смотрителя и его помощника». В порту действовали требования всех карантинных постановлений, необходимых для предотвращения эпидемий. В это же время был открыт Батумский военный госпиталь.

В городе тогда существовал областной меджлис, то есть народный суд. Иностранные граждане не подпадали под его юрисдикцию. Также имелся и мировой судья. Батум до 1883 года являлся центром Батумской области, которая затем стала частью Кутаисской губернии.

Площадь порто-франко в 1884 году составляла чуть более 324 десятин. Стоит отметить, что экономическое развитие края в то время заметно ускорилось. Во многом благодаря возможности беспошлинной торговли и в городе, и порте. За семь с половиной лет существования порто-франко Батум из захолустного городка деревенского типа превратился в весьма крупный для того времени промышленный и торговый город.

С ростом экспорта бакинской нефти, в Батуме сильно расширялось производство тары для нее. Ускоренными темпами развивалась портовая инфраструктура, что превращало Батум в важнейший порт Закавказья. За один лишь 1882 год величина экспорта товаров здесь достигла 6,5 миллионов франков, а размер импорта составил более одного миллиона франков.

К 1884 году в городе было построено 305 жилых домов, открылись 4 табачные фабрики, 8 гостиниц, 27 пекарен, 21 столовая, 12 обувных фабрик. Появились в Батуме и учреждения культуры.

Официально порто-франко в Батуме было отменено 27 июня 1886 года.

Писатель Глеб Успенский.

Был такой русский писатель Глеб Успенский. Родился он в 1843 году в Туле. Учился сначала в Санкт-Петербургском, затем в Московском университете, который оставил «по недостатку средств для продолжения образования». В 1862 году он занялся литературной деятельностью в журнале Льва Толстого «Ясная поляна». С 1868 года сотрудничал с Журналом «Отечественные записки», который редактировали Николай Некрасов и Михаил Салтыков-Щедрин.

В 1871 году уехал за границу. В Париже познакомился с Иваном Тургеневым. Тот предложил ему попробовать печататься в журнале «Вестник Европы».

Но Глеб Успенский вернулся в Россию. Жил некоторое время в Новгородской и Самарской губерниях. Поселившись в деревне, он пишет полужурналистские и полухудожественные очерки о крестьянской жизни. В них Успенский стремится показать влияние капитализма на крестьянство и складывающиеся к тому времени новые отношения среди бедноты.

Книга очерков Глеба Успенского.

Писатель много путешествовал по России. Он побывал в Сибири, а в 1883 году — на Кавказе.  Посетил тогда Владикавказ, Тбилиси, Поти, Батуми, Ленкорань. Эта поездка обогатила его множеством новых фактов и наблюдений, отражающими, главным образом, зарождающиеся новые экономические отношения в стране и усложняющими бедственное положение простого народа.

По итогам этой поездки Глеб Успенский написал и опубликовал серию очерков под общим названием «На Кавказе». Несколько глав, этой серии очерков передают впечатления Глеба Успенского от увиденного в то время в Батуме. Они недавно были опубликованы в книге «Душа Батуми», изданной Багратом Тавберидзе.

В предисловии к подобным очеркам, напечатанным в восьмом томе своего собрания сочинений, Глеб Успенский писал: «Если же эти омрачительные очерки я решился поместить в настоящем издании, то основанием этому была та несомненная особенность русской жизни, вследствие которой «переходное время» стало в последние тридцать лет как бы обычным «образом жизни» русского человека. Ощущалось оно до Севастопольской войны, до освобождения крестьян, до судебной, земской и городской реформ. Ощущалось и во время войны, и после войны, во время и после каждой реформы; ощущается и в настоящее время. Вот причина, послужившая основанием собрать те очерки, рассказы и заметки, которые касались неопределенных условий жизни и колебаний мысли русского человека, под влиянием новых течений, постепенно осложнявших русскую жизнь.»

На Кавказе

   В описываемое время (1883 года) было на Кавказе… такое местечко, которое, по свидетельству очевидцев, даже и местным, туземным жителям понять было невозможно, а следовательно, тем более простительно было не понять мне, случайно заезжему человеку. И точно, сколько я ни слушал, что рассказывают об этом местечке, — ничего не понял. Это непостижимое местечко было тогда порто-франко и называлось Батумом. Что же такое означает порто-франко, и притом русское? Вот этого-то именно никто и не знал, и не понимал. Если бы меня кто-нибудь спросил: «Хорошо или худо то, что называют «порто-франко», я бы должен был сказать – «не знаю, ничего не понимаю».

   Если я в любом из русских уездных, губернских, столичных городов захочу что-нибудь купить, то я обыкновенно иду в подходящую лавку и говорю: «позвольте мне ситцу, или позвольте мне вина, или табаку». Все, что я спрошу и выберу, мне завернут в бумагу, получат деньги, и я, покупатель, возьму товар и пойду домой. В Батуме было не так. Если вы вошли в лавку и купили какой-нибудь материи, то вам не завернут ее просто, как в обыкновенной лавке, в бумагу, а поведут в другую комнату, где-то за лавкой, попросят снять пальто, сюртук, жилет и обмотают материей, а обматывая, бормочут что-то: «нельзя-с, порто-франко!» Если вы из этой лавки пойдете в другую и купите, положим, бутылку вина, то вас опять поведут куда-то в темную комнату и опять попросят расстегнуться. Табак также, продать продадут и деньги возьмут, как у нас, а спрячут куда-нибудь в вашем платье. И когда вы, купив чего вам нужно за собственные свои деньги, выходите из лавки, вы мало того, что начинаете чувствовать себя прикосновенным к какому-то тайному похищению, но еще физиономию должны делать веселую, беспечную, точно ничего и не украдено. Что бы вы здесь ни съели, ни выпили, ни купили, все это заставляет вас ощущать, что вы делаете кому-то какой-то вред, у кого-то что-то похищаете. Выпили вы рюмку иностранного вина и думаете: «Ведь это я, кажется, что-то утянул у правительства по части акциза?» Купили табаку, и опять что-то как будто украдено, опять же у правительства. Словом, как только въезжаешь в Батум, так и превращаешься в тайного похитителя чужого имущества. Нет здесь ни одного поступка вашего, который бы не был ущербом правительству. Выехать из Батума, пройти мимо таможенных чиновников с пристани на пароход, это была адская мука! Все у заезжего человека краденое, и поэтому он делает вид беспечный, невинный и представляется восхищенным морским видом. Все у него краденое, не только под сюртуком и в прочих местах, но и в желудке-то все, что он ел и пил, все неоплаченное пошлиной, безакцизное. Иной едет с пристани на пароход, так на человека бывает не похож, точно верблюд нагружен, а лицо делает такое, как будто бы он и в самом деле верноподданный.

   Таково было общее впечатление, которое производил тогда Батум. Приезжали туда просто обыкновенными людьми, а уезжали похитителями чужой собственности, да и вообще частности жизни тогдашнего Батума были весьма загадочны.

   Возьмем хоть тогдашнее положение нефтяного дела. Нефтяники рассчитывали на бесплатный провоз в Батум заграничной жести. Из этой жести они думали делать жестянки и перевозить в них керосин за границу. В то время, когда я был в Батуме, благодаря тому обстоятельству, что дело бакинских нефтяников организовал там господин Нобель, оказалось, что все места для нефтепромышленников отнесены за черту порто-франко, вследствие чего жестянка, единственная их спасительница, сделалась недоступной. Раз жесть перейдет через границу порто-франко, она уж обложена пошлиной, а раз она обложена пошлиной, делать жестянки невыгодно, а стало быть, нет возможности дешево продавать керосин, и стало быть, все нефтяное дело проиграно в Батуме. Однако нет. Говорили тогда, что пошлину действительно будут брать, но сейчас же будут ее возвращать. Будет будто бы сидеть на границе чиновник и записывать — на одной странице книги «получили», а на другой «возвратили». В сущности, он не будет ни возвращать, ни получать, а будет ему просто положен приличный оклад, с отоплением и освещением; но зачем все это нужно, неизвестно.

   Пристани также почему-то строить было невозможно и запрещено: «Нельзя, нельзя и нельзя!» — говорили батумские законы, но пристани кое-где уж были выстроены.

   — Стало быть, можно же строить пристани?

   — Да! То есть временно… В сущности, впрочем… нельзя!

   — Но ведь вот выстроил же этот господин пристань? Ведь вот она?

   — Пристань… да!.. Только видите ли: этот господин просил разрешение на постройку купальни. «Позвольте мне, мол, выстроить купальню в море, для семейства». – «Извольте!» Но ведь нельзя же ходить в купальню по водам? вот он и повел от берега платформу в море, сажень на триста, а там на конце и повесил эдакий маленький холстинный саквояжик, купальню. Вот таким образом — можно, а по закону нельзя!

   «Переходное время», которое переживала батумская административная мысль, без всякого сомнения, служило полным оправданием всевозможных батумских загадок. Неудобства переходного времени, особливо в идеях администрации, были потому особенно чувствительны для обывателей, что, ослабляя их собственную умственную деятельность, заменяли правильность и основательность здравого рассудка какими-то фантастическими мечтаниями о несбыточных надеждах и ожиданиях, сменяющимися не менее несбыточными предчувствиями ни на чем не основанных страхов и трепетов… «Дадут то-то и то-то…», «Обещали…», «Не сегодня-завтра будут раздавать и деньги и земли; иных простят, а таких-то и таких-то покарают, сотрут в порошок». Или, напротив, вдруг разнесется весть, что «все отнимут, все закроют и всех искоренят…» Если так называемые «переходные времена и переходные идеи» приносили такие результаты на Руси, где все-таки можно, хотя русским языком, выразить не имеющее определенного смысла приказание, то что же должно было происходить в таком месте, как Батум, где русские идеи, не имеющие ни начала, ни конца, должны были циркулировать среди населения, не имеющего понятия ни о России, ни о русском языке?

   В то время, когда я был в Батуме, агент одного Санкт-Петербургского общества страхования рассказывал, что все местные жители, турки, были убеждены, будто бы их будут жечь, потому что зачем-то нужно, чтобы там, где они живут, была улица. Жители, преимущественно из бедных классов, ничего не понимая, но видя, что готовится что-то необычное, в огромном количестве уплелись подобру-поздорову в Турцию или просто разбежались и пропали зря; а те, кого неволя оставила на старых местах, массами спешили к агенту, умоляя застраховать их имущество в какую бы то ни было цену.

   Кстати, чтобы читатель видел, до какой степени было замысловато такое учреждение, как бывшее порто-франко, приведу следующий эпизод. Пили мы в одной гостинице кофе. К кофе было подано, между прочим, сливочное масло.

   — Знаете, откуда получается это масло? — спросил один из местных жителей, бывший с нами.

   — Вероятно, здешнее.

   — Нет. Это масло из Марсели. Да это и не масло, а так, какая-то композиция. Я выписываю из Марсели и нахожу выгодным, так как здесь иногда подолгу, по неделям, нельзя достать масла.

   — Отчего же так?

   — Да жители все разбежались. Окрестности пусты. Прежде, бывало, крестьяне придут из гор и принесут всего, что надо, на рынок, а теперь ушли. Как порто-франко стало, так и ушли, потому что прежде крестьянин продаст, бывало, масло и тотчас же купит сапоги, сахару, сукна. А теперь купи-ка он здесь что-нибудь! Его на границе остановят, обыщут, сдерут и прибьют еще… Вот и опустело!

   Помолчав, наш собеседник прибавил:

   — Хотят переселенцев выписать…

   — Откуда именно?

   — С острова Хиоса…

   — Почему же именно с острова Хиоса?

   — Да землетрясение там было…

   — Но мало ли где землетрясения бывают! И на Кавказе, и в России мало ли охотников до земли?

   — Да кавказцы, грузины, мингрельцы — пожалуй, подойдут сюда… Русским здесь, особливо в горах, не справиться… С горами надо сживаться десятками, сотнями лет… Впрочем, сюда и без переселенцев приходили старые, местные жители, горцы, мухаджиры, но как-то распропали… ушли, перемерли…

   — Что ж, они хлопотали о том, чтобы поселиться на старых местах?

   — Хлопотали, конечно, но так перемерли как-то.

   — Отчего же их не возвратили на старые места?

   — Да знаете, ничего еще неизвестно… Столько столкновений, затруднений. Ну, они и того… прекратились как-то…

   — Прекратились? «Люди?» —в недоумении спросил я.

   — Да, прекратились!

   И собеседник, помолчав, тихо произнес:

   — Конечно, люди!

В настоящее время, когда «порто-франко» уже не существует, ничего подобного, конечно, не может, быть в Батуме. Но когда пришлось быть мне — что ни шаг, то неожиданность.

   Собрались мы уезжать из Батума.

   Пароход отходил в четыре часа утра, но, чтобы попасть на него, надо было съехать с берега в семь часов, так как после семи часов все лодки, и казенные, и частные, вытаскивают на берег, и сообщения не было. То есть, если хотите, сообщение было, и притом всю ночь напролет, но все-таки существовал такой, и притом довольно строгий, закон, по которому всякое сообщение с берегом после семи часов считалось вполне несуществующим.

   Мы не знали, как миновать этот закон, и с семи часов были на пароходе, в двух шагах от города и пристани.

   — Хоть бы погулять, — говорили «заключенные» на пароходе.

   — Нельзя! Закон! Порто-франко!

   — Ну уж, порто-франко! Сиди вот с семи часов, неведомо зачем.

   — Отчего меня в город не пускают? — волновался какой-то пассажир. — Где это видано? Что я вор, что ли, что меня в клетку посадили? У меня оборота на двести тысяч, а мне нельзя ходить по берегу?

   — Порто-франко!

   — Да отчего же я в Нижнем, в Таганроге, в Одессе — по всему свету — могу ходить по берегу, а тут меня не пускают?! Какое же может быть через это кому облегчение?

   — Закон!..

   — Какой закон? Вавилон здесь, а не закон. Тут такой закон, что и иностранец воймя-воет, да и русский ревмя-ревет. Вот какая тут порт-франка!

   На пароходе разговоры шли также о явлениях, касавшихся также и вообще батумского переходного времени. И когда таких явлений накопилось немалое количество, причем каждому невольно представилась какая-то невозможная картина батумских порядков вообще, кто-то не вытерпел и громко спросил:

   — Да зачем же все это? Зачем все это нужно? Какие для всего этого основания?

   — А видите какие, — ответил также кто-то из пассажиров. — Основания всему этому вот какие: Батум превращен в порто-франко благодаря берлинскому трактату. Это не подарок нам, русским, а неприятность. Европа, делая здесь порто-франко, хочет, силою трактата, сделать брешь в нашей границе для своих товаров; она, на зло нам, и прет сюда с своими товарами. Так поступает Европа. А Россия, для которой порто-франко составляет вред, хоть и подчиняется трактату, но мысль, которая ею руководит, состоит все-таки в том, чтобы порто-франко на деле не существовало, чтобы здесь иностранные товары не только не имели благоприятной почвы для распространения, а, напротив, чтобы всякий иностранец, который сюда сунет нос, навеки бы закаялся соваться. Вот что такое порто-франко батумское. Если хотите, здесь, в Батуме, Россия и Европа сошлись спина со спиной, одна напирает на другую — ну, разумеется, между ними никому пальца просунуть и нельзя.

   — Так и есть, что нельзя! — прибавил тот пассажир, который так неодобрительно отзывался о порто-франко. — Говорят, иностранцу носу сунуть нельзя. И московского-то носу не просунешь! Наши, было, сунулись с московским ситцем, так и их обмолебствовали в лучшем виде. Уж можно сказать, хорошее обладили местечко!

Когда разговоры несколько поутомили пароходных собеседников, я вспомнил, что мне удалось, находясь в Батуме, добыть пятнадцать (номеров) местного «Батумского листка», к несчастию уже прекратившего свое существование. А при каких благоприятных условиях начал он свое существование! Прежде всего, к числу благоприятных условий надобно отнести собственное благоразумие редакции, не имеющей ничего общего с фордыбаченьем столичных газет. В первом же (номере), в первой передовой статье редакция, опровергая тревожные слухи, ходившие в обществе перед ее появлением в свет, слухи о том, что издание газеты «безнадежно», говорит, что такие слухи и доводы в пользу их исходят «от такого люда, который, инстинктивно только понимая пользу гласности, не всегда способен обобщать факты в той мере, чтобы разграничить дозволенное от недозволенного. Даже круг наиболее читающий, под влиянием органов столичной прессы, очень часто поддается излишнему увлечению, требуя от местной газеты безусловного обсуждения тех вопросов, которые, по самому существу своему, не могут входить в нашу программу, составляя область высших правительственных соображений». И далее: «Не будем поселять раздора между населением, так недавно вошедшим в пределы России, и той властью, которая постановлена для ее устроения».

   Как видите, благоразумие, руководившее намерениями редакции, было примерное и заслуживало всякой похвалы. И точно, в (номере) 3-м листка мы находим на месте передовой статьи заметку, в которой сказано, что в опровержение «опасений публики относительно того, что с нашей стороны невозможно иметь суждений о делах и нуждах, так как провинциальная газета состоит под опекою администрации», редакция заявляет: «Наша батумская администрация не только не стесняет нас, но она как бы помогает нам, наводя нас на те факты и злобы дня, которые имеют действительный интерес для публики. Она заявила, что не только не будет препятствовать нам в обнаружении недостатков и фактов, совершившихся и совершающихся, и могущих совершиться, но даже будет помогать. При таком направлении нашей администрации, мы уверены, что дела наши пойдут успешно…» Итак, благоразумие редакции, увенчанное полным сочувствием администрации, все это сулило редакции светлое будущее. Вероятно, под впечатлением благосклонного направления администрации, она до такой степени почувствовала себя прочной и устойчивой, что в том же (номере) поместила стихотворение «Ребенку», в котором без всяких околичностей и опаски, что называется на «чистоту», задает ему такой вопрос:

   Ты хочешь ли быть генералом,

   Иль бедным, кротким либералом?

   (№ 3, от 3 июня, 1882 года).

   И разрешает его, кажется, в пользу либерала, «деликатно» умалчивая о генерале.

   И, увы! немногим более чем через месяц газета испустила свой «бедный и кроткий» дух! Накануне своей смерти она писала: «Приступая месяц тому назад к изданию нашей газеты, мы были уверены (а столичную-то прессу зачем обижали?), что нам придется идти по тернистому пути…» И путь оказался, точно, тернистый. «Мы, в течение весьма непродолжительного времени, несколько раз касались животрепещущих вопросов нашей жизни; путем печати мы просили разъяснений и сведений у лиц, в руках которых находится судьба этих вопросов. Ответы на наши запросы мы получали в форме многозначащего молчания. Невольно рождается вопрос: где причина этого молчания? Не в враждебном и презрительном ли к нам отношении? Мы полагаем, что молчанием не разъяснить всех недоразумений, существующих в нашем обществе» (опубликовано в № 14). Таким образом, все надежды редакции разлетелись прахом, но южный темперамент редакции сказался и здесь: умирая, она воскликнула: «Не здесь, так в другом месте, мы найдем возможность сказать правду тем, которые боятся ее пуще смерти и геенны огненной» (опубликовано в № 14).

   И точно, она пыталась говорить правду и касалась весьма жгучих, животрепещущих вопросов.

   Животрепещущих вопросов в самом деле было пропасть, но все они, сколько можно было судить по статьям листка, были покрыты какой-то непостижимой таинственностию, так что, предлагая их, редакция очень часто прибегала к вопросительной форме речи: «Спрашивается — почему то-то и то-то? На каком основании? На основании каких резонов?» И не находила резонов. Говоря много и горячо о земельных непорядках, редакция пишет: «Насколько нам известно, у нас на Кавказе земли выдавались или людям состоятельным, с обязательством произвести постройки, или же в награду за особенные заслуги отечеству. Спрашивается: чем в данном случае руководствовалась наша администрация? Если первым (основанием для раздачи), то почему мы видим на дорогих землях огороды и постройки, напоминающие макаронные ящики? Если же вторым, то почему не получили землю люди, обагрившие вновь приобретенные земли своею кровию и, быть может, более нуждающиеся в них, чем лакеи, повара, модистки и т. п. народы, получившие участки? Желательно бы знать, где они отличились и какую отечеству принесли пользу?» (опубликовано в № 9).

   Ответа не последовало.

   В (номере) 10 редакция опять вопрошает: «На ком лежит если не законная, то по крайней мере нравственная ответственность за отнятие у города лучшей и необходимой его части? Отчего все это делается у нас спустя рукава? Мы, право, недоумеваем: к чему отнести такое не только халатное, а даже враждебное отношение к своим обязанностям? Чем объяснить такую колоссальную аномалию, как дарение господину Таирову лучшего городского участка? Таирову за 600 рублей отдана земля, стоящая не менее 30 000 рублей серебром. Не подарок ли это?»

   Ответа тоже не последовало, и осталось неизвестным, подарок ли это или не подарок?

   В № 15 редакция рассказывает факт претензии господина Я. И. и абхазцев на один и тот же участок; господин Я. И. купил его у помещика бека, а абхазцы явились и заявили свои права. В качестве собственников они стали рубить на этой земле дрова, а управляющий господина Я. И. стал эти дрова отнимать. «Результат подобного положения дел может быть кровопролитным, — говорит редакция и взывает: — Почему не выяснены до сего времени права абхазских поселенцев в Батумской области, когда для этого имеются все данные? Если господин Я. И. признан законным собственником, то почему не принимают меры для защиты его прав? Если же абхазцы обижены и права собственности их нарушены, то почему же не приступить к улажению дела? Для кого же может быть выгодно настоящее положение дел?»

   Для кого все это выгодно, опять-таки осталось неизвестным, и ответа не последовало.

   Итак, целый месяц: животрепещущие вопросы и жгучие восклицания по поводу их редакции — и никакого ответа. Объяснение, данное Батуму одним из проезжающих, который, как уж читатель знает, сказал, что здесь Россия и Европа сошлись спина с спиной и так крепко напирают друг на друга, что исключают малейшую возможность просунуться между ними, делалось вполне вероятным. Действительно, казалось, что в Батуме сделано все, чтобы отравить его существование; все вопросы: земледельческий, земельный, городской, нефтяной, все как бы умышленно приведены в такое состояние, при виде которого можно только восклицать: «Зачем? На каком основании? Что это такое? Какой тут смысл и резон?» И не получить никакого ответа, кроме мертвого молчания.

Глеб Иванович Успенский. 1887 год.

   И в самом деле, если уж мужик не может протискаться на базар между этих двух гигантских спин с своими курами, маслом, что может сделать кто бы то ни было другой? Я даже не мог представить себе человека, который бы нашелся, ориентировался бы в этой путанице, узнал бы, в чем тут суть, и на этом знании основал бы свое существование!

   А между тем именно такой человек и отыскался почти тотчас же, как только я решил, что такого человека быть не может. И отыскался он в том же самом «Батумском листке».

   Вот при каких условиях объявился этот феноменальный человек и, как увидите, истинно русский «гений».

   Передовая статья, посвященная этому гению для того, чтобы должным образом осветить его, долго и много толкует о торговом значении Батума. Железная дорога и море с превосходной гаванью вполне обеспечивают торговую будущность Батума. «Все это ясно сознавалось самим городом, и, следовательно, он должен был употребить всяческие усилия для собственного процветания. Для этого город должен был создать особые статьи дохода, которые бы давали ему возможность развиваться и удовлетворять общественным нуждам. С этою целью город строит городскую пристань, единственное место для причала судов, нагрузки и выгрузки товаров. Городская пристань необходима как для торговли, так и для доходов города, и легко представить, что доход этот возрос бы в значительной степени по открытии железной дороги, которая должна увеличить как вывоз, так и привоз».

   Все это город отлично знал, понимал и, подумав хорошенько, взял, да и отдал эту самую доходную статью своего бюджета господину Архипову в аренду, предоставив ему право взимать в собственную пользу по пол копейки с пуда нагружаемых и выгружаемых товаров. Вот этот-то господин Архипов и есть тот самый человек, который знал, что в Батуме можно делать и как именно делать. Не задаваясь никакими вопросами о том, хорошо, ли быть генералом или же лучше быть кротким либералом, русский, простецкий ум пошел куда нужно, сделал бумагу, какую требовалось, и стал «владать». Взял он в аренду городскую пристань, а бумагу «сделал» такую: 1) товароотправители и получатели обязаны рассчитываться с откупщиком городской пристани, если товар в действительности выгружен (не сказано: за какой товар рассчитываться, за тот ли, который на пристани выгружен или в другом месте). 2) Не рассчитавши же откупщика, никто не вправе нагружать и выгружать товар. Сделав «бумагу» с такими пунктами, господин Архипов и стал владеть всеми пристанями, всеми товарами, всеми товароотправителями и получателями. В этих двух пунктах и сказывается наш практический гений: выходит, что он арендатор и городской пристани и всех пристаней вместе, какие бы ни выстроились в Батуме. Этот человек, очевидно, знал, что делать.

   И он молчит и делает.

   «Милостивый государь, господин редактор! Прошу Вас дать место в издаваемой Вами газете следующему моему заявлению.

   30-го июня, утром, я хотел нагрузить с таможенной пристани на пароход 10 пустых бочек; в это время откуда ни возьмись является господин Архипов, откупщик городской пристани, в сопровождении полицейских чинов (решительно гениальный ум) и требует от меня расчета за нагрузку бочек. Зная хорошо, что ему отдана только городская пристань, я обратился к стоявшему тут же городскому депутату с вопросом: следует ли уплатить господину Архипову деньги или нет? Я получил ответ, что «нет». Городской депутат, видя незаконное действие господина Архипова, попросил полицейского офицера составить об этом протокол, но полицейский офицер отказал в составлении протокола, заявив, что наверно так и следует поступать, как поступает господин Архипов, что он полный хозяин, и что обязанность его, то есть полицейского офицера, помочь ему, а не составлять протоколы…» (опубликовано в № 12).

   В № 8 пишут: «2 дня тому назад прибыл заграничный пароход общества «Пакье», нагруженный известью, вытребованной и купленной батумскими купцами; господин Архипов является к агенту общества «Пакье» и требует окончательного расчета до выгрузки извести, прекращает выгрузку, и «известь, выгруженная, мокнет на дожде». Теперь спрашивается: имела ли полиция право вмешиваться в дела господина Архипова и содействовать ему?»   Через две недели читаем:

   «Говорят, в Батум на днях прибыло одно беднейшее семейство на фелюге, которая пристала на таможенной пристани, и в то самое время, когда семейство собиралось выгрузить из фелюги на пристань багаж, состоящий из ветхой постели, является вездесущий господин Архипов, в сопровождении полицейских чинов, и до выгрузки требует расплаты у семейства, быть может не имеющего ни гроша…»

   Далее:

   «Говорят, господин Архипов остановил мушу (рабочего), стоявшего по пояс в воде и державшего на спине несколько пудов камня, и требовал немедленной уплаты полукопеечного сбора. И все это творится среди белого дня…»

   И так далее, и так далее, и так далее!

   Нет, если бы пришлось отвечать на вопрос поэта: «Ты хочешь ли быть генералом, иль кротким бедным либералом?», то я непременно бы посоветовал вопрошаемому так ответить: «Ни генералом, ни либералом я быть не хочу. Я хочу быть господином Архиповым!» Русский гений, а что господин Архипов русский, едва ли может подлежать сомнению, выручит его во всевозможных положениях. Никакие затруднения, созданные трактатами, дипломатическими соображениями, расчетами государственной финансовой политики, общественными и экономическими условиями, времени, места, — ничто, никогда не затмевает ясности его целей, не заставляет его колебаться хотя бы только на мгновение. Твердо зная, что в кармане есть несколько «сотельных билетов», этот гений безбоязненно шествует в какие угодно ведомые и неведомые страны и, помолившись, начинает осуществлять свои цели. Где бы он ни был, он всегда найдет почву готовою для того, чтобы цели эти осуществились: всегда, везде, по всем концам Руси, от моря и до моря, от столицы до последней деревушки, везде он найдет возможность составить такую бумагу, в которой ясною для всех будет являться какая-то мизерная 1/2 копейки и тьмой будет покрыта самая суть дела. Суть же эта всегда — получение денег, получка беспрестанная и неукоснительная. Ни одна бочка, ни одна веревка, ни на воде, ни на земле, не минует взора этого гения, взора, который ничего иного не видит, кроме веревок и бочек, и ничего иного не желает, как «получать». Зная, как написать бумагу, в которой из двух пунктов образуется третий, перевертывающий эти пункты вверх дном, он один на всей Руси представляет собою тип, про деяния которого нельзя иначе выразиться, как: «наверно, так и следует поступать, как поступает господин Архипов…»

   Воистину, это наш, русский, цельный, самобытный тип. Другого типа, равносильного типу господина Архипова по прочности сознания своего существования на земле, я решительно на Руси не вижу.»

Г.И. Успенский в больнице. 1890-е годы.