К истории дачных поселений в Батумском округе

Имя известного этнографа Александра Стоянова вписано в восьмитомное издание «Очерков истории Грузии», пишет в своей статье Баграт Тавберидзе. Его статья называется «Александр Стоянов и Грузия».

Родился Александр Стоянов в 1841 году в Киевской губернии в семье украинки и российского офицера — выходца из Болгарии. После гимназии учился на историко-филологическом факультете Киевского университета. Затем преподавал украинский язык в киевской воскресной школе, вместе с любителями фольклора собирал образцы народного творчества и исторические песни. Изучал материалы архивов на эту тему. В журнале под названием «Основа» эмоционально отстаивал права украинского языка, а в 1863 году редактировал «Киевские губернские ведомости».

Александр Стоянов.

Свою жизнь он решил связать с профессией учителя, поэтому окончил педагогические курсы и некоторое время преподавал в гимназии. Тогда на его радикальные взгляды и обратили внимание власти. Его имя попало в рапорт чиновника, руководившего третьим отделом. Ему было предложено переехать в какой-нибудь город отдаленных российских губерний. А в случае отказа, самому подыскать работу за пределами Украины.

Так в 1866 году Александр Стоянов оказался в Закавказье. Здесь он работал учителем истории, географии, латинского языка в Ставрополе, Пятигорске, Тифлисе, Кутаиси и в Батуме. Некоторое время занимал должность инспектора и директора гимназии. А затем остался на Кавказе до конца жизни, направив свои разносторонние способности и мощную жизненную энергию на решение проблем коренных народов, проживающих здесь. За это он неоднократно подвергался критике. А известен он стал как плодотворный исследователь грузинской этнологии, фольклора, археологии, а также как прекрасный садовод.

В 60-80-е годы XIX века грузинский язык постепенно изымался из школьного обучения. А в 1881 году языком преподавания был объявлен русский. Закавказье бурлило из-за этого от протестов. Ученые и писатели Илья Чавчавадзе, Акакий Церетели, Давид Кипиани, Сергей Месхи создали на этой волне Общество распространения грамотности, которое открыло школы для обучения на грузинском языке и издали для этого буквари.

Александр Стоянов был тогда директором Кутаисской гимназии. Он отправил в управление Кавказского учебного округа письмо, в котором ясно выразил свое мнение. Многие грузинские историки утверждают, что он стал первым приезжим педагогом, который не согласился с официальным образовательным курсом России в Закавказье. В этом письме Стоянов писал: «…Образование надо давать на родном языке. Иная постановка вопроса будет полным педагогическим абсурдом». А также: «…Изучению памятников древней грузинской письменности и произведений грузинской литературы нужно выделить место в старших классах гимназии и поручить (преподавание) лицу туземного происхождения».

Очерки истории Грузии.

В пятом томе «Очерков истории Грузии» отмечается, что «Прогрессивные русские педагоги не разделяли идеи изгнания грузинского языка из грузинских школ… Они требовали, чтобы русские педагоги сами изучали бы грузинский язык, литературу, обычаи народа. Одно время к их числу принадлежал директор Кутаисской гимназии Александр Стоянов, который в отчете попечителю учебного округа смело писал в 1880 году: «Преподавание грузинского языка должно быть поставлено на должном уровне… Грузинский язык — родной язык учащихся. Первоначальное образование должно производиться на родном языке, последующее образование должно продолжаться на основе родной речи. Поэтому в начальных классах должны преподавать учителя-грузины или же только владеющие грузинским языком русские педагоги…

Считаю необходимым введение обязательного обучения грузинскому языку… а в старших классах — изучение грузинской литературы».

Такая позиция Стоянова была официально осуждена… Не достучавшись до чиновничества, он взялся самостоятельно отвоевывать права грузинского языка и грузинской культуры во вверенном ему заведении. Он агитировал учеников заняться изучением народного творчества, организовывал путешествия по родному краю.

Александр Стоянов в своем кабинете в Батумской женской гимназии.

Но настоящим вызовом административному давлению стала его инициатива по созданию гимназического журнала на грузинском языке под названием «Доля». Журнал сыграл заметную роль в формировании национального мировоззрения и профессиональных интересов кутаисской молодежи того времени. Его главный призыв звучал так: «…за грузинский язык и поднятие его престижа в своей общественной среде, за (обучение) населения, которое… на нем говорит». С этой целью в журнале публиковались этнографические, исторические и литературные материалы энтузиастов того времени.

Среди них был и Эквтиме Такаишвили. Который впоследствии стал выдающимся историком, археологом, соучредителем и первым профессором Тифлисского университета. В течение 25 лет Эквтиме оберегал коллекцию главного исторического хранилища своего народа – «Музея Грузии». Правительство Демократической республики Грузии вывезло его в Версаль. Там Эквтиме Такаишвили стал добровольным стражем этого бесценного сокровища. Жил он тогда в полной нищете, от голода умерла его жена, но он не продал ни одной музейной ценности. А в 1945 году, из-за угрозы конфискации музейных сокровищ правительством Франции, ученый вернул их в Грузию.

Эквтиме Такаишвили.

Эквтиме Такаишвили сохранил память об Александре Стоянове, как о своем первом учителе истории. Который призывал молодое поколение получать хорошее образование. Он не препятствовал свободомыслию своих подопечных и критиковал бездушие своих сослуживцев.

Потому, наверное, национальный островок в кутаисской гимназии просуществовал недолго. В прессе развернулась злобная травля директора и это сломило его волю. Он отошел от своих просветительских принципов. Однако сохранил свое несогласие по поводу варварского разрушения культурных ценностей края. Считал необходимым изучать обычаи народов, среди которых прожил долгие годы.

Многие выдающиеся архитектурные памятники Грузии, которыми занимался Александр Стоянов, впоследствии были внесены в реестр мирового наследия ЮНЕСКО. Например, величественный храм Баграта ІІІ в Кутаиси, относящийся к Х-ХІ веку. В нем проходили коронации всех правителей Грузии и Имеретии. В 1880 году, накануне Тифлисского археологического съезда, Александр Стоянов занимался благоустройством этой жемчужины византийских архитекторов. Тогда он организовал группу помощников среди коллег и местных чиновников. В развалинах храма они нашли «до 200 больших и малых фрагментов, капители, подоконники». Александр Стоянов сделал их зарисовки, которые передал участникам съезда.

храм Баграта ІІІ в Кутаиси.

Он обратился к городским властям и духовному ведомству с просьбой выделить средства для сооружения каменного ограждения этого архитектурного памятника. А в 1888 году вокруг него развернулись еще более драматические события. Руководство кутаисского духовного училища решило пустить храмовые камни на строительство новой церкви. Это вызвало негодование общественности. Александр Стоянов вступил по этому поводу в переговоры с городскими властями, написал письма имеретинскому епископу и в Московское археологическое общество, членом которого состоял с 1880 года. Благодаря его ходатайству, удалось спасти памятник грузинской культуры от полного разрушения.

Большую угрозу историко-архитектурному наследию народов Кавказа принес и так называемый «индустриальный прогресс». В 80-е годы ХІХ столетия осуществлялась реорганизация батумского порта, чтобы превратить его в международный пункт для транзита бакинской нефти. Сооружались новые причалы и предприятия, прокладывались дороги и трубопроводы. Для получения дешевого строительного материала затеяли подрыв скалы, которая служила основой для неприступной византийской крепости Петра в Цихисдзири, относящейся к VI веку. Тогда по требованию Александра Стоянова и известного грузинского писателя Георгия Церетели возле этого монументального сооружения поставили полицейскую охрану, этим памятником заинтересовался и батумский губернатор.

Стоянов принимал участие в масштабном изучении Кавказа, которое проводило в 1886 году Московское археологическое общество. Результатом этих исследований стало издание «Материалов по археологии Кавказа». Они получили высокую оценку и были использованы при разработке новых экспедиционных маршрутов.

На тифлисском съезде Георгий Церетели поднял вопрос об исследовании поселка Вани (теперь город в Имеретии), где жители находили немало золотых и серебряных предметов. Известно, что Ванский «золотой холм» был храмовым городом загадочной Колхиды. И археологические находки в этих местах позволили представить миру все величие и разнообразие этой цивилизации и ее культуры.

В 1889 году Александр Стоянов начал изучение Ванской святыни. Для этого он попросил разрешение и финансовое содействие у Московского археологического общества. Ему удалось обнаружить древнегреческое захоронение с ценными украшениями. Тогда же он обратил внимание на Евангелие ХІІ века в местной церкви в серебряно-золотом киоте. Чтобы сохранить реликвию, он уговорил общину храма передать ее Гелатскому монастырю. Впоследствии оно стала предметом специального исследования грузинских ученых и искусствоведов.

Почин Александра Стоянова в раскопках Ванского городища через 7 лет поддержал Эквтиме Такаишвили. Это способствовало появлению первых научных исследований о колхском святилище и ценных археологических коллекциях.

Женская гимназия.

Откликнулся Александр Стоянов и на призыв Тифлисского археологического съезда создать в Кутаиси музей древних памятников губернии. Он выделил в гимназии комнаты для хранения экспонатов, начал их учет и научное описание. Так были сделаны первые шаги по создания одного из крупнейших хранилищ Западной Грузии — Кутаисского историко-этнографического музея имени академика Николая Бердзенишвили, который был открыт в 1912 году.

Как профессиональный историк и филолог, Александр Стоянов заинтересовался языком и культурой одной из народностей Грузии — сванов. В их языке некоторые исследователи видели родство с грузинским, то есть относили его к «иверийской» (картвельской) группе. С 1871 года Стоянов начал изучать сванский язык при помощи своего воспитанника Константина Дадешкелиани — сына могущественного князя этого региона Тенгиза Дадешкелиани. Материалов для обучения было очень мало. И тогда Стоянов сам составил подробный словарь и записал некоторые образцы народной словесности: сказки, легенды, песни.

С этой целью он совершил путешествие по Сванетии, которое длилось два с половиной месяца. Перед этим он скрупулезно изучал опубликованные краеведческие материалы. Путешествие стало для Стоянова настоящей экспедицией, в которой помогла ему дружба с князем Дадешкелиани, завязавшаяся несколькими годами ранее.

Многие из участков, которые прошел тогда Александр Стоянов, до сих пор являются маршрутами высшей категории сложности. Они по-прежнему осуществляются с помощью специального альпинистского снаряжения. А экипировка Стоянова состояла лишь из походной палки с острым железным наконечником. Особо трудной была для него переправа через реку Ингури по мосту, сплетенному из виноградной лозы. Местные жители легко переходили его босиком.

Первоначальной целью путешествия был сбор сведений языковедческого и фольклорного характера, а в результате собранный им материал охватил самые разнообразные стороны быта жителей «страны тысячи башен», как называли Сванетию. В 1876 году в печати появился его объемный труд «Путешествие по Сванетии». Эта работа Александра Стоянова стала первым полным этнографическим описанием сванов. В этом путешествии он собрал коллекцию бытовых предметов, музыкальные инструменты, деревянные луки, стрелы. Собирал он их, в основном, среди руин церквей и замков.

В последующие годы Александр Стоянов принял активное участие в деле освоения Черноморского побережья. Поспособствовал превращению его в субтропический сельскохозяйственный регион. Этому, в последствии, он посвятил статью под названием «Батум (К истории дачных поселений в Батумском округе)». В ней Стоянов рассказал о том, как на практике не просто превратить эти земли в цветущий рай. Статья была опубликована в «Вестнике Европы».

Первым в освоении Батумской приморской полосы в 70-80-е годы XIX века был французский садовод и создатель батумского бульвара Мечислав д’Альфонс. А также основатели чайного производства в Грузии Александр Соловцов и Константин Попов. Там, где испокон веков были малярийные болота и непроходимые леса, они создали первые чайные и цитрусовые плантации, разбили сады с экзотическими и плодовыми растениями. В окрестностях поселка Чаква он купил восемь десятин земли. Побудительным фактором для него послужила непреклонная тяга к сельскому быту и удовольствие, получаемое от работы на земле.

Его земельный участок — это склон горы над морем, окруженный глубокими рвами, непроходимыми зарослями ольховника, гигантского папоротника и колючих лиан, «которые переплетали деревья между собой и образовывали как будто сплошную стену». Не лучшим было и низовье. Там находились сплошные малярийные болота, где «нога заходила по колено» и стоял оглушительный концерт бесчисленных лягушек, а гадюки встречались на каждом шагу.

Александр Стоянов осуществил здесь полный комплекс мелиоративных работ и вырубку древесно-травянистой растительности. Осушил болота и очистил почву, посадив эвкалипты и кукурузу. Проложил канавы и каменные водостоки, а также дороги для доставки необходимого материала. Обустроил площадки для жилых и хозяйственных построек. Лавровыми посадками укрепил горные склоны. И только после этого занялся садоводством.

С большой благодарностью он вспоминал о своем соседе – Мечиславе д’Альфонсе, который постоянно давал ему профессиональные агрономические советы, предлагал ему саженцы различных плодовых и декоративных растений. Здесь же он познакомился с начинающим садоводом и виноделом Дмитрием Кипиани, который в 1907 году прославился на весь мир созданным им сортом вина «Хванчкара». От Кипиани Александр Стоянов получил тысячу знаменитых рачинских виноградных лоз. А всего в свое хозяйство он вложил все накопленные за тридцать лет сбережения — 20 тысяч рублей.

Благодаря затраченным усилиям через два года этот гористый склон заиграл всеми красками редких цветов и растений. Нарядный каштановый дом и крутая лестница, каскадом спускавшаяся к морю, утопали в живописной листве каладиума и пышных соцветий рододендронов, вечнозеленых насаждений кипарисов и криптомерий. Здесь прекрасно чувствовала себя австралийская акация, новозеландский лен, камфорные и банановые деревья. Со временем появились пальмовые и бамбуковые аллеи, чайные, лимонные, персиковые и мандариновые плантации. Всего было посажено шесть тысяч виноградных лоз, две тысячи плодово-ягодных растений, три тысячи декоративных культур.

В 1893 году на батумском побережье побывал выдающийся ботаник и географ, знаменитый путешественник, профессор Харьковского университета Андрей Краснов. Из местных дачников он выделял Александра Стоянова, как умелого и толкового земледельца. Его садово-парковое хозяйство, наряду с первыми чайными плантациями Александра Соловцова и Константина Попова, окончательно убедили Краснова в том, что в субтропиках Причерноморья возможно разведение ценных теплолюбивых культур из Восточной Азии.

Поэтому Андрей Краснов совершил поездки в Индию, Китай, Японию для приобретения там редких растений. Эти экспедиции увенчались внедрением субтропического земледелия в Закавказье и созданием в двух километрах от поселка Чаква Батумского ботанического сада, где представлена флора всех частей света нашей планеты.

А цветущее имение Александра Стоянова просуществовало до середины ХХ века. В воспоминаниях доктора биологических наук Майи Мазуренко оно отмечено, как место произрастания таких редких экзотов, которых не было даже в ботаническом саду.

Попав в Грузию в расцвете физических и духовных сил, Александр Стоянов нашел здесь место для смелых общественных и профессиональных деяний. Он был среди тех, кто отстаивал права грузинского языка и литературы, кто сохранил до наших дней храм Баграта и крепость Петру. Кто способствовал созданию Кутаисского историко-этнографического музея и коллекции «золотого» Ванского городища. Он изучил сванский язык и создал первое этнографическое описание этой народности. Наконец, он приобщился к созданию субтропического сельского хозяйства на Черноморском батумском побережье.

Я хочу прочитать фрагменты из очерка Александра Стоянова «Батум (К истории дачных поселений в Батумском округе)», опубликованного в третье книге Баграта Тавберидзе «Батуми. Следами истории»

«Я намерен рассказать очень простую историю, которая, хотя близко касается моих личных дел, может, однако, представить достаточный интерес, как картинка общественной жизни нашей далекой южной окраины.

Если в начале восьмидесятых годов кто-нибудь проезжал по закавказской железной дороге от Батума до Тифлиса, то (на) каждом шагу между Батумом и первой станцией Кобулетами мог приметить, какую дикую местность он проезжает: налево от рельсов до самого моря болото, заросшее ольхой и папоротником; направо — горные склоны, покрытые непроглядной чащей колючки и ежевики, над которой высились полусгнившие стволы ольхи, граба и бука, до верху обвитые плющом, диким виноградом и кавказской лианой.

Теперь этот ландшафт резко изменился. В полосе от Чаквинского моста до высот Цихисдзири на прибрежной стороне очищена местность, проведены канавы, засажены плантации фруктовых деревьев. На нагорной — ряд каштановых домиков, лестницы, тропинки и дороги, обсаженные чинарами, липами, акациями, бегониями, юкками. То там, то сям — группы кипарисов, криптомерий, магнолий, эвкалиптов. Ещё выше — правильные ряды виноградных лоз.

Любопытный турист спрашивает обычно у своих соседей в вагоне, — кто здесь живет, чья это работа. И в самом деле, интересно что-нибудь узнать о тех людях, которые поселились около прекрасного синего моря, не побоявшись ни диких нравов страны, ни здешней убийственной лихорадки, где из прежнего гнилого болота и непроходимой чащи, сделали культурную полосу. Как приветливо смотрят на путника эти красивые домики на верхушках окрестных холмов, эти правильные аллеи цветущих кустарников, эти группы хвойных деревьев, рельефно выдающиеся на фоне светло-зеленых листопадов! Русскому туристу, издревле страстному любителю новых мест и новой жизни, так и хотелось бы остаться здесь, построить себе сень и приютиться где-нибудь на горке подышать в летний зной живительным морским воздухом. Как не расспросить подробнее и не набрать надлежащих справок?

Одни вам отвечают, что здесь поселились русские люди, первые, так сказать, пионеры культуры этой приморской полосы. Что здесь они положили не мало труда и много болели, страдая при первых очистках миазматической лихорадкой. Что некоторые из них затратили на очистки, посадки и постройки много денег. Что землю они приобрели от местных жителей, турок. Что теперь они будут иметь много недоразумений с администрацией, признающей все эти земли казенными. Что будет очень жаль, если земли у них отнимут, ибо люди эти заслуживали бы поощрения и покровительства, а не преследования.

Другие заявляют вам, что это непрошенные пионеры и никем непризнанные культиваторы. Что это просто захватчики казенной земли, наглецы, решившиеся по-американски селиться на заведомо чужой (казенной, то есть) земле. Что цель их — жадная нажива, расчет на то, что в будущем они возьмут громадные деньги. Что, конечно, в самом непродолжительном времени их попросят снести свои постройки и удалиться подобру-поздорову. А не послушают, так уберут силой. Что им удалось, пользуясь оплошностью местной администрации, сделать этот возмутительный захват. Что теперь за береговой полосой смотрят строго. Что всякому новому непрошенному пионеру и думать нечего о приобретении здесь участка земли. Если ему и удается сделать это на-авось, приобрести ничего незначащие документы, то при первых же признаках работ, дай Бог, ему благополучно унести свои ноги.

Смущенный турист сам не знает, где правда. Если она не на краях, а по средине, как бывает обыкновенно, то сколько хлопот, недоразумений, опасений! Бог с ним — с этим привлекательным красивым морским берегом! Пусть он останется как приятное воспоминание, как чудная картинка в ряду сцен и видов давнишнего путешествия. Сколько людей, желавших приобрести здесь участки, культивировать их, поселиться со своими семьями, если не на весь год, то хоть на весну и лето, положить здесь свой труд и деньги — проехали мимо, испуганные и сбитые с толку разноречивыми показаниями сведущих людей.

Одним из таких пионеров-культиваторов или захватчиков казенной земли написана и настоящая статейка.

Педагог по профессии, я работаю в разных городах Кавказа вот уже двадцать три года. После десятимесячной работы каждому городскому педагогу желательно подышать свежим воздухом, отдохнуть где-нибудь на даче или в деревне. Обыкновенно каждый год тот из нас, кто что-нибудь сберег, отправляется или в горы, или в Крым, или на минеральные кавказские воды, а кто посмелее — на Волгу, в Финляндию и даже за границу. Так делывал и я в прежние годы, пока не было детей. Теперь с детьми совершать такие путешествия и дорого, и рискованно. Во времена моей безвозвратно минувшей молодости, в Малороссии, откуда я родом, и в Новороссии, я проводил каждый год несколько месяцев в сельской тиши хохлятской деревни. Там я полюбил землю, растения, физический труд на открытом воздухе. Много раз на Кавказе я порывался купить за свои трудовые деньги клочок земли, построить себе хату и в часы досуга заняться здоровым и освежающим трудом над землею.

Ведь всё книги и вечно одни книги, а после них слушание музыки в каком-нибудь курорте, лечение ваннами, водами да кумысом — все это очень скучно и приедается скоро. Лето проходит как в тумане, и работы настоящей нет, и отдыха настоящего нет: ходишь, в качестве пациента, как одурелый, исполняя все по заказу, и возвращаешься к труду таким же усталым, каким уехал. Дети тоже не на свободе: в тесной, но дорогой квартире и в таких же стеснительных условиях.

То ли дело в своем собственном доме, на своей земле, где на каждом клочке твой труд, где твои зеленые воспитанники, если ты их хорошо посадил, хорошо воспитал, радуют тебя своим ростом, своими цветами, своими плодами. Где посторонние тлетворные влияния выражаются засухой, ветром, — против чего ты в силах бороться, — и всякими паразитными болезнями, лекарства против которых дает тебе опыт и разумная сельскохозяйственная книга. Никем и ничем не стесняешься: волен как птица. Встаешь с зарей, работаешь с охотой, ешь с аппетитом, что Бог послал, ложишься спать, как убитый, и встаешь на другой день бодрый и свежий.

Дети, чахнувшие в городской квартире, вдыхают полной грудью свежий целительный воздух, едят свежую неприхотливую пищу и, по примеру старших, заинтересовываются сельской работой и начинают привыкать к умеренному физическому труду.

Я решительно не понимаю, почему русскому чиновнику наши отечественные философы отказывают в способности в сельскохозяйственной работе…

Имея небольшое хозяйство и ведя его, умело, черпая знания и из опыта, и из книг, чиновник, в особенности если он профессиональный чиновник, имеющий образование, не только сам обеспечит себе тихое пристанище на старость, но может служить хорошим примером трудолюбивой и разумной жизни для соседей. Мало вероятности, что он будет пропивать плоды своих трудов в ближайшем кабаке и постепенно расстраивать свое хозяйство, чему неоднократные примеры представляют наши новоиспеченные русские колонисты, хоть бы в том же Батумском округе.

Вот с такими мыслями желал я много лет приобрести где-нибудь поближе к месту службы небольшой уголок и попробовать, удастся ли мне на практике осуществить то, о чем думалось и гадалось. Случай натолкнул меня на прибрежье Черного моря около Батума — к счастью или к несчастью — покажет дальнейший рассказ.

С 1881 года я почти каждое лето бывал в Батуме короткое время. Здесь я познакомился с господами д’Альфонсом и Соловцовым, имевшими земли и дачные постройки около реки Чаквы в 12 верстах от Батума и занимавшимися садоводством и сельскохозяйственной культурой. В 1884 году пятеро из моих знакомых, увлеченные примером вышеупомянутых лиц, предложили купить сообща участок земли, как раз посредине между рекой Чаквой и старой крепостью Цихисдзири, разделить его по выбору и соглашению на части и заняться обработкой этой земли. Один мечтал разводить плодовые деревья, другой — заняться пчеловодством, третий — насаждением фундуков. Предполагались взаимная помощь и поддержка.

Я внимательно осмотрел местность от самого Батума до Цихисдзири. Страшные заросли, болота, остатки старых рисовых полей — все это предвещало борьбу с необыкновенной силой здешней дикой растительности и с изнурительной миазматической лихорадкой. Примеры были налицо: лихорадочные страдания со значительным процентом смертности солдат кордонной таможенной стражи, рабочих закавказской железной дороги и рабочих частных владельцев. Тем не менее, меня привлекали морской берег и сравнительная близость данного места, с одной стороны, от развивающегося не по дням, а по часам Батума, с другой — от Кутаиси, места моей службы.

Более же всего цены имел для меня морской влажный воздух, необходимый для здоровья моей жены. Хотя я и знал о полной неопределенности поземельного вопроса в Батумском округе, но полагал, что вопрос этот, так или иначе, должен скоро решиться и, как бы он ни решился, я всегда в состоянии буду найти «modus vivendi», будь ли то с владельцем обрабатываемой мною земли, будь ли то с администрацией или ведомством министерства государственных имуществ. Твердость будущего нашего положения в моих глазах не подлежала никакому сомнению еще и потому, что один из нашей компании, опытный юрист, взявший на себя формальную сторону дела, представил нам документы, вполне нас обеспечивавшие…

Конечно, я не самообольщался красотами природы, зная, что не в них существенное условие возможности жить в такой местности. Я знал, что придется положить много труда для осушки болот и неоднократной очистки зарослей, и что, несмотря на все, это оздоровление местности возможно только тогда, когда вся береговая полоса от Батума до Цихисдзири будет дренирована и осушена, а заросшие холмы очищены и культивированы.

Мне казалось, в виду необыкновенного роста Батума, что в непродолжительном будущем явится достаточное количество людей, которые пожелают приобрести участки, заняться их культурой и устройством дачных мест. В будущем мне грезилась картина морского берега, усеянная садами, виноградниками, парками и среди них сельскими дачами — местность, которая, по условиям климата и растительности, может если не превзойти, то во всяком случае нисколько не уступать южному берегу Крыма. Конечно, я не ожидал тех печальных затруднений, которые ждали нас в недалеком будущем.

Я выбрал для себя, по-видимому, самый неудобный участок и, во всяком случае, самый трудный для обработки: высокую гору в 200 футов над морем, окаймленную обрывами с обеих сторон и как бы висящую над рельсами железной дороги на 84-й версте. За рельсами к морю продолжение моего участка — сплошное болото, покрытое ольховыми зарослями. Величина участка, со включением оврагов и, так называемой линии отчуждения для железной дороги, около 8 десятин.

Надо мною смеялись, говоря, что я сам себе выдумываю новые трудности. Но мною руководил опыт, полученный во время моих странствований по юго-западному Закавказью: в болотистых местах Мингрелии и Абхазии, покрытых роскошною растительностью, туземец старается для поселения выбрать самое высокое место, зная, что только на высоте он не пропадет от лихорадки. Я исследовал родники на своем участке, и, хотя нашел, что воды мало и для будущей поливки нагорных насаждений совершенно недостаточно, но вода мягкая и ключевая. Последствия оправдали мой выбор.

С лета 1884 года началась работа. Болото было так велико, что нога уходила по колено. Бесчисленное количество лягушек задавало оглушительный концерт, а в папоротнике на каждом шагу попадались гадюки, о которых говорит еще Паллас в своих мемуарах о змеях Цихисдзири… Наверху рос папоротник выше человеческого роста. Для того, чтобы определить контуры холма и трассировать будущие дороги, нужно было пробиваться с топором в руке через непролазную заросль ежевики и колючки, переплетавших деревья между собой и образовавших как бы сплошную стену.

Прежде всего я занялся очисткой местности, проведением канав, посевом кукурузы. В то время условия для всего этого были крайне неблагоприятны. Первоначально шла очистка и вырубка. Затем очищенные места нужно было вскопать грузинскими сохами и засеять кукурузой…

Труднее и дороже всего была осушка болот и проведение канав. Здесь только я на опыте убедился в выносливости и добросовестности рабочих турок, приходящих к нам осенью из Трапезунда и уходящих весной. Они работали как волы или, стоя по пояс в воде при очистке болот и рытье канав, или пробиваясь с топорами через густые заросли оврагов по болотистой, никогда не высыхавшей земле. Многие из них крепко болели лихорадкой и совершенно теряли силы в трудной работе. Некоторых я должен был отправить на родину…

В верхнем участке дороже всего обошлись мне земляные работы по проведению дорог с надлежащим уклоном, образованию площадок и укреплению откосов. Каждый год сильные дожди портили дороги и их следовало поправлять. Глинистые откосы… постоянно обрушивались. Приходилось мостить площадки, делать каменные водостоки и укреплять бревнами ненадежные откосы.

Затеи нашей компании, как зачастую бывает, оказались действительно только мечтой. Один из нас — мой сосед, продавший, впрочем, впоследствии свою дачу господину Соловцову, весьма энергично принялся за дело, построил дом, посадил деревья, развел большой огород. Остальные бросили свои участки или продали их другим. Из новых соучастников один только принялся за очистку, провел дороги, посадил несколько деревьев, затратил более тысячи рублей и потом бросил, переведшись во внутренние губернии. Таким образом, мы остались только вдвоем, окруженные со всех сторон болотами и лесной непроницаемой чащей. Только в 1888 году у меня явилась, с другой стороны, соседка, купившая участок у одного из прежней нашей компании. Она тоже очень усердно принялась за работу, очистила участок, построила дом и начала в этом году насаждения.

Выбравши самое высокое место для дома, я решился поставить каштановый домик на каменном фундаменте. Для служб я купил в окрестном горном поселении Чаква на снос несколько старых каштановых изб. Каштановый лес для дома продали мне кобулетские жители. Дом строили русские плотники. Для того, чтобы подвозить материал, нужно было опять проводить длинную окольную дорогу. По тогдашним ценам лес был очень дорог, весь остальной материал нужно было брать из Батума, известку везти из Кутаиси.

Путей сообщения, кроме моря, никаких не было. Правление закавказской железной дороги, правда, было настолько к нам внимательно, что сделало распоряжение останавливать на одну минуту пассажирские поезда около устроенной нами сообща платформы на 86-й версте. Но остановки эти назначались исключительно для пассажиров, товарные поезда не останавливались.

Турецкие фелюки, возившие материал из Батуми, иногда из-за непогоды по неделям не выходили в открытое море. Так как тогда в Батуме было порто-франко, то за всякую вещь, внесенную в таможенный тариф, приходилось платить пошлину. Несмотря на все эти затруднения, я с помощью друзей приготовил свой домик для семьи к лету 1886 года.

Когда мы в первый раз вышли на нашу веранду, я был вполне вознагражден за все свои труды. Перед нами безграничное Черное море, справа — Кавказский главный хребет во всем своем величии, позади — Аджарские горы и недалеко от нас — красивая Чаквис-Тави. Налево — панорама Батуми и туманные очертания Анатолийского берега до самого Самсуна. Восточного ветра, сухого и жгучего, невыносимого для жителей дельты Риона, здесь и помину нет. Ночью освежительный бриз с гор, днем — до заката солнца — с моря. Беда только, когда заволочет Батум и задует сердитый юго-запад: над нами проносится ураган, вырывающий деревья с корнями и ломающий все по пути. Море шумит и рев волн заглушает человеческий голос. Перестанет ветер, пройдет дождь — опять все тихо, опять синее, еще волнующееся море, опять солнце и тихий освежающий ветерок.

Три года подряд упорно и усердно трудились мы над насаждениями. На Рождество и Пасху и на каникулах работал я, в остальное время — моя жена. Мы задались мыслью окрестности нашего дома засадить хвойными деревьями, которые могли бы нам оздоровить местность. Низ горного участка и всю береговую полосу — фруктовыми, а горные восточные и юго-восточные склоны — виноградными лозами.

Опыты с огородами, на что мы потратили достаточно денег, мы отложили продолжать в будущем: нужно много удобрения, а внизу имеешь дело в большом количестве с самым опасным врагом огорода — медведкой.

Не могу здесь не принести глубокой благодарности Мечиславу д’Альфонсу, известному у нас на Кавказе садоводу, имеющему неподалеку от меня свои питомники. В деле культуры моего участка он был моим опытным руководителем. Все лучшие сорта хвойных и плодовых деревьев мы взяли у него по весьма умеренным ценам. Прибавить нужно то большое удобство, что растения, воспитанные в питомнике, переносились или перевозились на арбах, окруженные той же землей, которая их вскормила, и пользовались на первое время постоянным надзором своего воспитателя…

В последние два года мы посадили более 2000 плодовых деревьев и ягодных кустарников. Плантация идет очень удовлетворительно. Декоративные насаждения идут прекрасно. При очистке участка мы оставили несколько больших грабов и буков, все лавровишневые деревья и рододендроны. Аллеи и дороги мы обсадили акациями, чинарами, мимозами, лаврами, мелиями. Откосы укрепили, главным образом, лавровыми посадками и разнообразными цветущими кустарниками. Из хвойных лучше всего пошли криптомерии и разнообразные сорта кипарисов. Кроме того, очень быстро разрослись эвкалипты нескольких сортов и магнолии. Лимонная и апельсинная роща, нами насажденная, закутывается на зиму, идет очень порядочно, но трудно покуда сказать, что из нее выйдет. Декоративных деревьев мы посадили более 3000.

Расчистка участка, земляные работы, осушка болот, постройка дома и все вышеупомянутые насаждения обошлись нам более 20000 рублей, то есть поглотили почти все мои сбережения, заработанные тридцатилетним трудом. Каждый год двукратная очистка всего участка (иначе опять все зарастёт) и при этом усиленный состав рабочих, содержание круглый год садовника и двух его помощников, ремонт построек, уход за насаждениями, поправка дорог и откосов — все это обходится не менее 2000 рублей…

К числу моих «доходов» прибавить лихорадку, которой болели мои рабочие, мой садовник, я сам и, наконец, все мои дети, которых в этом году я должен, по совету докторов, везти в Железноводск на поправку.

Трудно думать, чтобы, производя столь значительные затраты, мы относились к закреплению за нами земли, как дети. Какими бы американцами нас ни признавали, едва ли бы мы решились тратить деньги, труд, здоровье, на дело неверное, зная, что в каждое данное время любой администратор может приказать нам убраться и снести наши постройки…

Летом 1888 года мы получили через… инстанции официальное предложение кутаисского военного губернатора о том, чтобы мы немедленно признали культивируемые нами участки земли казенными. И только в таком случае господин военный губернатор найдет возможность ходатайствовать о закреплении за нами земель на основании устава о сельском хозяйстве. Мы вздохнули свободно и рассудили, что вопрос о наших землях близок к окончательному разрешению. Немедля мы представили по начальству… наше заявление.

Заявление наше признано не имеющим основания, и местной администрации предложено начать против нас иски в судебных установлениях.

Итак, мы должны явиться в суд и от него ждать окончательного разрешения нашей участи. Или суд признает за нашими хозяевами право собственности, и тогда мы получим возможность заключить купчую крепость. Или суд признает земли казенными, и тогда администрация может или поступить с нами на основании устава о сельском хозяйстве, и лучшего исхода мы не желаем, или предложить нам удалиться. Во втором случае, так как на основании представленного документа мы должны быть признаны добросовестными владельцами, администрация должна оценить наши работы и возвратить нам хоть наши издержки, не считая уже нашего личного труда. Мы хоть вернем свои деньги, и у нас, сверх того, останутся приятные воспоминания о деятельной сельской жизни.

Возможно, хотя и трудно допустимо предположить, что нам просто прикажут убраться, снести наши постройки и распорядиться как нам угодно нашими насаждениями. Тогда нам, как тургеневскому «Степному королю Лиру», придется разрушать нашу хату и рубить наши насаждения, которые мы с такою любовью садили и за которыми с таким терпением ухаживали, и затем, отряхнувши прах от ног своих, подобру-поздорову и самим убираться с «погибельного» Кавказа.

Из всего рассказанного явствует, что земли, нами культивированные, не представляют собою никакого эльдорадо: в них нет ни болота, ни нефтяных источников, ни других ископаемых богатств. Пока вся полоса эта покрыта была болотами и зарослями, никто на нее не обращал ни малейшего внимания. Никакого дохода мы со своих земель не получаем. Едва ли справедливо будет славить нас как людей наживы и ставить наряду с башкирскими гешефтмахерами. Если в будущем наши участки приобретут какую-нибудь ценность, то причину тому нужно будет искать, главным образом, в нашем труде, в нашей энергии и в наших затратах.

Признаем, что вся приморская полоса от Батума до Цихисдзири — казенная собственность. И теперь уже, при всех встреченных затруднениях, она в значительной степени культивирована: на ней поселилось больше десятка лиц, решившихся работать и затратить капитал на свой собственный страх и риск. Что было бы, если бы казна десять лет тому назад, признавши землю казенной, раздала небольшие участки для дачных поселений: до сих пор весь берег был бы уже застроен дачами и культивирован. Эти поселения в значительной степени оздоровили бы местность и послужили общему благу жителей Батума, города постепенно развивающегося: они представили бы собою прекрасные летние дачные места, а вместе с тем огороды, сады и виноградники снабжали бы большой город овощами, фруктами и вином. И государственный, и чисто местный интерес настоятельно требуют в настоящее время безотлагательного решения поземельного вопроса именно в таком смысле.

Что толку, если земли будут лежать даром, никому, а следовательно, и казне, не принося никакой пользы? Разве мало видим мы и казенных, и жалованных земель, заросших, заброшенных, некультивированных? И теперь, не говоря уже о десятках тысяч десятин, лежащих необработанными немного дальше морского берега, сам этот берег может дать несколько сот участков, способных к культуре. Рациональнее всего было бы, разделив всю прибрежную полосу на участки величиною от 5 до 20 десятин, раздать их для культуры на основании устава о сельском хозяйстве. Нежелательны только большие участки в одних руках, ибо для скорой разработки их одним лицом нужно, при здешних условиях, очень много денег. Многоземелье погубило Италию — давно уже сказал знаменитый римский историк.»